— Ты… от Каревых? — прошептал Митька.
— Я.
— Возьми, — он сунул Алексею в руки свёрток, завёрнутый в тряпицу. — И скажи им… скажи, что я не хотел. Он, Губин, в волости, он меня напугал. Сказал, к стенке поставят, если не скажу, кто тут новенькие. Я только про вас и сказал, что городские. Ничего больше. Клянусь! А это… — он кивнул на свёрток, — это вам. От греха.
И, не дожидаясь ответа, он юркнул в темноту. Алексей развернул тряпицу. Там лежала пачка совзнаков и крохотная иконка-складень. Откуп. Или попытка загладить вину.
Он зашёл в избу, положил свёрток на стол. Рассказал. Все молчали.
— Значит, это он, — сказала Анисья Петровна. — А иконку принёс… совесть, видать, заела.
— Губин… — произнесла Катя, и в её голосе прозвучало давно забытое, ледяное презрение. — Он и здесь протянул свои щупальца.
— Значит, Брусков знает, что мы здесь, — тихо сказал Иван Сергеевич. — Или скоро узнает.
Это меняло всё. Их убежище было обнаружено. Не просто деревня, а именно они. Они снова стали мишенью. И на этот раз бежать было почти некуда. Разве что в лес, как Колька. Но с больным отцом — это самоубийство.
— Что будем делать? — спросил Алексей, и в его голосе прозвучало отчаяние, которое он так долго сдерживал.
— Ждать, — сказал Иван Сергеевич. — Работать. Лечить. Жить. Больше мы ничего не можем. Если придут — будем отвечать. Но пока мы здесь — мы делаем то, что должны. Мы держимся. Это и есть наша война. Не на жизнь, а на… просто на жизнь.
Он посмотрел на своих детей, на Анисью Петровну. На их испуганные, но не сломленные лица.
— Мы выдержали зиму. Выдержим и это.
Но в ту ночь Алексей долго не мог уснуть. Он думал о Кольке, бредущем по северным болотам. О Брускове, который где-то там, в городе, решает их судьбу. О Губине, этом мелком, но смертоносном пакостнике. О деде Архипе и мужиках, которые прятали зерно. О девочке, которую они спасли. О пожаре.
Он достал блокнот. «Весна. Пришли за хлебом. Пришли за нами. Колька ушёл. Нас предали. Но мы ещё держимся. Иногда кажется, что весь мир — это один большой продотряд, который хочет отобрать у тебя последнее. Последний хлеб. Последнее убежище. Последнюю надежду. Но пока мы вместе, у них есть что отбирать. Значит, будем держаться. До конца. Каким бы он ни был».
Он закрыл блокнот. Снаружи завывал ветер, гоняя по улице последний, позёмный снег. Весна шла, неся с собой не только тепло, но и обещание новых, ещё более страшных бурь. Но они были готовы. Потому что у них не было другого выхода. Кроме как стоять. На своей, выстраданной, маленькой правде.
XIII
Прошёл год. Год, который вместил в себя вечность. Год с весны 1921-го по весну 1922-го.
Новая экономическая политика — НЭП — докатилась и до Заречья, но не как благодать, а как медленное, осторожное отступление ледника. Продразвёрстку сменил продналог, более щадящий. Из волости привезли семена для посевной — недаром, а в долг, под будущий урожай. В деревне появились первые признаки жизни: на базаре в соседнем селе можно было купить ситец, соль, керосин. Не за даром, конечно, а за золото, или за пушнину, или за то немногое зерно, что удалось спрятать и теперь не стыдно было показать.
Но мир не наступил. Он просто сменил форму. Гражданская война догорала на окраинах, но её пепел ещё долго падал с неба в виде голода, разрухи и ожесточившихся душ. Банды «зелёных» распались, но их место заняли обычные уголовники, грабившие по-старинке. Власть в лице местных совдепов укреплялась, обрастая бюрократией и новыми, нэпмановскими спесивыми чинушами.
В избе Анисьи Петровны жизнь тоже изменилась, обретя новые, ещё не привычные очертания.
Иван Сергеевич так и не оправился до конца. Его здоровье было подорвано навсегда. Он больше не мог делать сложные операции, не мог проводить долгие часы у постели больного. Но он остался деревенским врачом — «доктором Иваном». Его кабинетом по-прежнему были сени, а потом и отдельная, пристроенная к избе светёлка, которую мужики срубили всем миром в благодарность за спасённых детей во время зимней эпидемии скарлатины. Он принимал, выписывал рецепты, которые теперь можно было кое-как выполнить в волостной аптеке, давал советы. Его уважали. Даже новый председатель сельсовета, приехавший из города, снимал перед ним шапку. Иван Сергеевич нашёл свою тихую гавань. Он часто сидел на завалинке, греясь на весеннем солнце, и смотрел на поле, на котором зеленели первые всходы. Он больше не искал большой правды. Он её посеял. И теперь наблюдал, как она растёт — медленно, с трудом, но растёт.
Катя… Катя вышла замуж. Не за Кольку — от него не было ни весточки, и она, кажется, смирилась с тем, что он навсегда останется призраком их прошлой жизни. Она вышла за местного учителя, вдовца с двумя детьми, человека тихого, начитанного, который так же, как и они, бежал в деревню от ужасов города. Свадьба была тихой, без лишней помпы. Алексей вёл её к венцу. Иван Сергеевич, сидя в почётном углу, смахнул украдкой слезу. В Кате не было прежней ледяной суровости. Появилась усталая, но настоящая улыбка. Она не стала счастливой — слово это казалось теперь неуместным, — но она обрела покой. И свой дом. И дело — она помогала мужу в школе, учила деревенских ребятишек грамоте, а заодно и счёту, и гигиене. Она больше не переписывала смертные приговоры. Она писала на грифельной доске: «Ма-ма. Мы-ла. Ра-ма». Из её прошлой жизни остался только тот томик Гумилёва. Она не читала его детям. Она просто иногда прикасалась к корешку, вспоминая учителя Соколова и ту девушку, которой была раньше.
Алексей… Он стал другим. Не студентом, не идеалистом, а просто Алексеем Каревым, помощником доктора Ивана. Он перенял у отца практику, научился ставить диагнозы по деревенским меркам, рвать зубы, принимать роды, вправлять вывихи. Руки его, когда-то белые и неумелые, стали сильными, жилистыми, с врезавшейся в кожу грязью, которая уже не отмывалась. Он женился на местной девушке, Марфе, дочери одного из мужиков, что тушил пожар у кузницы. Простая, крепкая, с добрыми глазами и безграничным терпением. Она родила ему сына, которого назвали Иваном — в честь деда. В этом была преемственность. Будущее.
Иногда, глубокой ночью, когда Марфа и маленький Ваня спали, Алексей выходил на крыльцо и смотрел на звёзды. Он вспоминал город. Петьку с ампутированной ногой. Расстрельный двор. Брускова. Губина. Студента Кольку. Казалось, это было не с ним, а с каким-то другим человеком, из другой, страшной сказки. Он больше не искал виноватых. Он понял, что виноваты все. И не виноват никто. Просто так получилось. Вихрь истории подхватил их, покрутил и выбросил сюда, на этот берег. И теперь нужно было строить дом из того, что вынесено в руках.
Однажды, уже поздней весной 1922 года, в Заречье приехал неожиданный гость. Не уполномоченный, не налётчик, а просто человек в поношенном, но добротном пальто, с небольшой котомкой за плечами. Он спросил у ребятни, где тут живёт доктор Карев. Его привели к светёлке.
Это был Брусков. Но не тот Брусков — грозный комиссар в кожанке. Этот был постаревшим, с проседью на висках, без оружия на поясе. В его глазах не было прежней стальной уверенности, только глубокая, неизбывная усталость.
Иван Сергеевич принял его в своей светёлке. Они сидели друг напротив друга, и между ними лежала целая эпоха.
— Я не на службе, — первым нарушил молчание Брусков. — Я… ушёл. Из органов. Ещё осенью.
— Куда? — спросил Иван Сергеевич.
— На хозяйственную работу. Строить. Не разрушать. В Питер. — Он помолчал. — Проездом. Решил… завершить круг.
Он вытащил из котомки пачку папирос «Беломор», протянул Ивану Сергеевичу. Тот взял одну.
— А Губин? — спросил Алексей, стоявший в дверях.
Брусков усмехнулся, беззвучно, одними губами.
— Губин? Он теперь большой начальник в ГубЧК. Цветёт. Плодоносит доносами. — Он посмотрел на Алексея. — Он вас искал, знаете? После того как вы уехали. Хотел сделать дело. Но… вмешательство нашлось.
— Ваше? — тихо спросила Катя, появившаяся на пороге. Она слышала голоса.
Брусков кивнул.
— Моё. Последнее, что я сделал на том посту. Закрыл дело за отсутствием состава. А потом… потом сам подался вон. — Он затянулся, выпустил струйку дыма. — Не вынес. Больше не мог. Видел во сне… много кого. И того седого старика из-за забора. И вас всех. И себя… того, каким был.
Он помолчал, глядя в окно на молодую зелень.
— Я приехал… сказать. Что вы были правы. Не в политике. В главном. В том, что нельзя всё ломать. Что щепки… эти щепки иногда ценнее, чем то, что ты строишь из уцелевшего леса. Я этого не понимал тогда.
— А теперь? — спросил Иван Сергеевич.
— А теперь я просто строю. Дома. Дороги. Что прикажут. Без энтузиазма. Без веры. Просто работа. Может, и это — какая-то правда.
Он погостил недолго. Выпил с ними чаю, покушал деревенского хлеба. Расспросил про жизнь. Не лез в душу. Перед уходом он остановился на пороге, повернулся к Кате.
— Екатерина Ивановна… я рад, что у вас всё… нормально.
— Спасибо, Михаил… — она запнулась, не зная, как его назвать.
[justify]— Просто Михаил, — сказал он. — Комиссара Брускова
