Он облегчённо выдохнул. Первая часть свершилась. Теперь — ждать. Ждать два дня. И молиться, чтобы у Кривого ручья всё прошло гладко. И чтобы Брусков не вернулся раньше срока.
Когда он вернулся домой, отец и Катя сидели в столовой за пустым столом. Они не говорили. Просто сидели. В доме стояла гулкая, непривычная тишина. Тишина после бури, которая, как все они чувствовали, могла быть лишь затишьем перед новой, ещё более страшной.
Они избавились от самой взрывоопасной части своей тайны. Но в воздухе всё ещё висел её запах — запах страха, лжи и совершённого преступления против «революционной законности». И они понимали, что даже если Колька доберётся до безопасности, они сами теперь навсегда останутся по эту сторону закона. Со своей маленькой правдой, за которую, как сказал отец, возможно, придётся заплатить большую цену.
VIII
Три дня после отправки обоза были днями леденящего ожидания. Время растягивалось, как раскалённая смола, каждая его капля — мучительная и тяжёлая. В доме Каревых царила призрачная, ненормальная тишина. Они разговаривали шёпотом, словно боялись спугнуть удачу или, наоборот, привлечь внимание невидимых сил. Пустая кладовка с откинутой дверью зияла теперь не угрозой, а упрёком — напоминанием о риске, на который они пошли, и о человеке, чья судьба была неизвестна.
Алексей пытался вернуться к рутине госпиталя, но его мысли были далеко — на лесной дороге у Кривого ручья. Он представлял себе, как Колька, хромая, пробирается сквозь чащу, как слышит вдали лай собак (а вдруг погоня?), как промокает до нитки под холодным дождём. Временами эти мысли сменялись другим, более рациональным страхом: а что, если Семёныч всё же струсил? Выдал? И сейчас за ними уже идут?
Иван Сергеевич, казалось, смирился с неизвестностью. Он погрузился в работу с ещё большим, почти фанатичным рвением, как будто пытаясь отработать свой грех милосердия перед новой властью количеством спасённых красноармейцев. Но его здоровье продолжало ухудшаться. Кашель становился всё глубже, в мокроте иногда появлялись розовые прожилки, на что он лишь отмахивался: «Возраст, переутомление». Алексей видел, как после долгой операции отец опирается на стол, чтобы не упасть, и чувствовал острую, беспомощную жалость.
Катя стала тенью. Она выполняла свои обязанности в архиве с механической точностью автомата. Даже когда вернулся Брусков — угрюмый, замкнутый, похожий на человека, выдержавшего нешуточный разнос, — она лишь подала ему на подпись бумаги, не поднимая глаз. Он подписал, глядя на её склонённую голову, что-то хотел сказать, но лишь сухо спросил: «Всё в порядке?» Она кивнула: «Всё, товарищ комиссар». Больше слов между ними не было. Но однажды, когда она уходила, он бросил ей вдогонку, не глядя: «Обоз в Заречье прибыл. Без происшествий». Сердце её ёкнуло. Это могло быть ничего не значащей констатацией факта. А могло быть — кодом. Сообщением, что часть их плана сработала. Она не обернулась, не поблагодарила. Просто вышла.
На четвёртый день напряжение начало понемногу спадать. Не пришли с обыском. Не было никаких намёков на расследование исчезновения «дезертира». Казалось, пронесло. В доме снова зазвучали обычные, пусть и приглушённые голоса. За ужином Иван Сергеевич даже попробовал пошутить над кашей, назвав её «стратегическим запасом республики». Шутка была плоской, но все заставили себя улыбнуться. Это была первая, робкая попытка вернуться к подобию нормальной жизни.
Но война, как оказалось, не ограничивалась полем боя между красными и белыми. У неё были и другие, более хаотичные и жестокие проявления.
Вечером пятого дня, когда уже стемнело, со стороны окраин донёсся отдалённый гул — не артиллерийский, а более беспорядочный: отдельные выстрелы, взрывы, крики. Сначала подумали на перестрелку патруля с какими-нибудь нарушителями. Но шум нарастал, приближаясь, и в нём слышалась не дисциплинированная перестрелка, а хаотичная стрельба и дикое, пьяное улюлюканье.
Алексей выглянул в окно. На дальнем конце их улицы, у складов, где утром формировался обоз, вспыхнуло зарево. Небольшое, от костра или подожжённой постройки.
— Что происходит? — прошептала Катя, стоя рядом с ним.
— Не знаю. Не похоже на наших…
Их догадку подтвердил Иван Сергеевич, который, кашляя, спустился вниз в халате.
— Слышал от санитаров сегодня, — сказал он тихо. — В уезде объявилась банда. Из дезертиров с обоих сторон, из уголовников. Называют себя «Зелёной вольницей». Грабят и красных, и белых, и своих же, крестьян. Говорят, идут сюда. За провиантом и оружием. Думал, слухи. Видно, правда.
Хаос приближался. Теперь выстрелы раздавались уже в трёх-четырёх кварталах. Слышался звон бьющегося стекла, женские вопли. В доме Каревых вновь воцарилась паника, но теперь иного рода — не перед тайной и законом, а перед слепой, анархической жестокостью.
— Щеколды! Закрыть всё! — скомандовал Иван Сергеевич, и в его голосе вновь зазвучали старые, почти забытые ноты авторитета. — Свет везде погасить! Катя, Алексей, в кабинет! И принесите из кухни ножи, топор, что есть тяжёлого!
Они бросились выполнять. Алексей загнал тяжёлый комод в прихожей, чтобы подпереть дверь. Катя потушила коптилку, и дом погрузился в почти полную тьму, нарушаемую лишь отсветами далёкого пожара в окнах. Они собрались в кабинете — самое дальнее и самое крепкое помещение. Иван Сергеевич сидел в кресле, сжимая в руках старый охотничий нож — семейную реликвию, которую не конфисковали лишь по счастливой случайности. Алексей стоял у двери с топором. Катя прижалась к стене, её глаза в полумраке были огромными от страха.
Снаружи грохот, крики и выстрелы слились в один оглушительный адский концерт. Банда врывалась в дома, не разбирая, богатый или бедный. Слышались дикие вопли: «Хлеба! Сало! Водки! Деньги!» И ответные — мольбы, плач. Потом — короткие очереди. И снова смех.
— Наш дом… он каменный, его не так просто взломать, — пробормотал Алексей, больше для самоуспокоения.
— Но окна… — начала Катя.
И в этот момент послышались тяжёлые шаги по их переулку, грубый смех, удар приклада в калитку соседнего дома. Потом — голоса, совсем близко:
— Эй, смотри, каменный! Должно, купчиха какая жила!
— Ломай, братва! Там, гляди, золотишко припрятано!
Сердца в груди замерли. Шаги направились к их калитке. Послышался сильный удар — по доскам, не по железу. Кто-то ломился.
И вдруг, поверх всего этого гама, раздался новый звук — резкий, отрывистый, дисциплинированный. Пулемётная очередь. Не в воздух, а прицельно. Потом ещё одна. И команда, которую они узнали — низкий, хриплый, но полный нечеловеческой решимости голос Брускова:
— В окружение! Никого не выпускать! Огонь на поражение!
На улице началась настоящая мясорубка. Выстрелы бандитов, беспорядочные и панические, смешались с чёткими, короткими очередями красноармейского пулемёта и одиночными выстрелами наганов. Слышались крики: «Окружили! Спасайся!» — и тяжёлые падения тел. Перестрелка длилась недолго, может, десять минут, но для тех, кто сидел в темноте за дверью, она показалась вечностью. Наконец, стрельба стихла. Остались лишь отдельные выстрелы — добивающие. Потом — команды, тяжёлое дыхание, стоны раненых.
Затем у их калитки раздались шаги. Не бесцеремонные, а тяжёлые, усталые. Постучали. Не кулаком, а костяшками пальцев.
— Каревы! Открывайте! Брусков!
Алексей и Иван Сергеевич переглянулись. Отец кивнул. Алексей с трудом отодвинул комод и открыл дверь.
На пороге, окутанный запахом пороха, пота и крови, стоял Брусков. Его кожанка была распахнута, лицо покрыто сажей и брызгами грязи. В одной руке он держал маузер, в другой — потушенный фонарь. За его спиной в переулке лежали тёмные, неподвижные фигуры. Двое красноармейцев стояли рядом, настороженно оглядываясь по сторонам.
— Все живы? — спросил Брусков хрипло.
— Живы, — ответил Иван Сергеевич, выходя вперёд. — Что… что это было?
— «Зелёные». Сброд. Думали, город без защиты. Ошиблись. — Он посмотрел за плечо. — Четверых уложили тут, ещё штук десять по улице. Остальные разбежались. Но ненадолго.
— Спасибо, что подоспели, — сказал Иван Сергеевич, и в его голосе звучала неподдельная, глубокая благодарность.
Брусков кивнул, без эмоций.
— Это моя работа. Защищать. Хоть от таких, хоть от других. — Его взгляд скользнул по бледному лицу Кати, выглядывавшей из-за спины отца, потом вернулся к Ивану Сергеевичу. — Но слушайте, и слушайте внимательно. Они пришли за провиантом. И не нашли. Завтра придут снова. Или послезавтра. Или на следующей неделе. Фронт катится туда-сюда, части снимают, перебрасывают. Город остаётся почти без гарнизона. Мы — ревком, милиция — немногочисленны. Держаться будем, но…
Он сделал паузу, и в его глазах, на миг, мелькнуло то же самое, что они видели у Кольки в кладовке — усталость от бесконечной войны.
— Но вам здесь оставаться опасно. Ваш дом — каменный, заметный. Он как магнит для таких шаек. Следующий раз можем не успеть. Или не захотеть, — он добавил с горькой прямотой. — Уезжайте. Пока есть возможность.
[justify][font="Times
