Загадка повести "Ася" Тургенева

как могло это свидание так быстро, так глупо кончиться, когда я и сотой доли не сказал того, что хотел, что должен был сказать, когда я еще сам не знал, чем оно могло разрешиться...
— Фрейлейн ушла? — спросила меня фрау Луизе, приподняв свои желтые брови до самой накладки. Я посмотрел на нее как дурак — и вышел вон».

Н. Н. сразу же начинает понимать глупость совершенного им поступка. В этом уже можно увидеть первые следы раскаяния. И это очень важно для оценки героя. Теперь, когда он оттолкнул Асю, когда он увидел, что тот другой человек, который в нем сидел постоянно действительно сделал это, он начинает понимать, что вовсе не хотел этого делать. Он в глубине души еще рассчитывал на какое-то продолжение. Он словно еще во сне, когда все может измениться в лучшую сторону, но он уже начинает просыпаться и понимать, что произошло, что-то страшно необратимое, те грозные предзнаменования, которые являлись ему в виде предупреждений, вдруг явились перед ним в виде рока.

Оказывается Н. Н. не хотел подобной развязки, только свершившийся факт помог осознать глубину своей любви к девушке. Вот когда начинает происходить эволюция героя. Если бы он равнодушно и мелочно расстался с Асей, не пожалев о своем поступке, тогда надо было осудить Н. Н. Он действительно предает свою любовь. Но нет. Герой понял свою ошибку и сразу, например, в отличие от Онегина, пытается ее исправить.

«Я выбрался из города и пустился прямо в поле. Досада, досада бешеная меня грызла. Я осыпал себя укоризнами. Как я мог не понять причину, заставившую Асю переменить место нашего свидания, как не оценить, чего ей стоило прийти к этой старухе, как я не удержал ее! Наедине с ней в той глухой, едва освещенной комнате у меня достало силы, достало духа — оттолкнуть ее от себя, даже упрекать ее... А теперь ее образ меня преследовал, я просил у ней прощения; воспоминания об этом бледном лице, об этих влажных и робких глазах, о развитых волосах на наклоненной шее, о легком прикосновении ее головы к моей груди — жгли меня. «Ваша...» — слышался мне ее шепот. «Я поступил по совести», — уверял я себя... Неправда! Разве я точно хотел такой развязки? Разве я в состоянии с ней расстаться? Разве я могу лишиться ее? «Безумец! безумец!» — повторял я с озлоблением... Между тем ночь наступала. Большими шагами направился я к дому, где жила Ася».

В этом эпизоде заключена кульминация повести. Вот к чему вел нас писатель. Вот какую задачу он ставил, вот какое испытание должен был пройти его герой. Да он совершил предательство своей любви. Но он это осознал! Это раскаяние, горькое раскаяние. И оно наступило не спустя годы, как у Онегина, нет, он сразу понял всю глубину неправоты своего поведения, он понял, что нельзя отказывается от Аси, нельзя предавать свою любовь. Н. Н. понял, осознал, и самое главное – нельзя предавать свою любовь. Теперь готов исправить свою ошибку, вот что самое ценное в развитии характера героя. Тургенев изобразил не схему, а живого человека, с его слабостями, заблуждениями. Он просит прощения у своей возлюбленной, он понял, что заставило Асю переменить свидание, хотя об этом ничего и не говорит. Ему кажется, что теперь все будет по-другому, ему надо лишь найти Асю, и счастье станет возможным. Он был ослеплен на какое-то мгновение, но теперь он прозрел. Теперь он спешит найти Асю, чтобы с ней объясниться.

Чернышевский и компания с этого момента набрали в рот воды. Им не выгодно говорить о раскаянии Н. Н., потому что это подрывает их концепцию ничтожного и дрянного человека. Чернышевским понятно – он политикан, ему нужен был плацдарм для разгрома чуждого ему идейного движения, но последующие критики, они то, что не видели или не читали? И видели и читали. Они холуйски служили тому общественному строю, который возносил Чернышевского, они не осмеливались слова сказать против. У нас создалась целая плеяда так называемых «исследователей», которые не открывали, а паразитировали на литературе. Они не находили новое, а муссировали давно известное, переписывая друг у друга. Вся эта масса литературных паразитов с негодованием воспримет новую концепцию. Этого и следует ожидать. Дискутировать с ними?.. Искать истину?.. Нет, уж, увольте. К ним надо применять лишь одно действенное средство – дихлофос – чтобы больше никогда их маленькие грязные лапки не оставляли следов в великой русской литературе

ГАГИН НА ГРАНИ СРЫВА

«Гагин вышел ко мне навстречу.
— Видели вы сестру? — закричал он мне.
— Разве ее нет дома? — спросил я. — Нет.
— Она не возвращалась?
— Нет. Я виноват, — продолжал Гагин, — не мог утерпеть; против нашего уговора, ходил к часовне; там ее не было; стало быть, она не приходила?
— Она не была у часовни.
— И вы ее не видели?
Я должен был сознаться, что я ее видел.
— Где?
— У фрау Луизе. Я расстался с ней час тому назад, — прибавил я, — я был уверен, что она домой вернулась.
— Подождем, — сказал Гагин.
Мы вошли в дом и сели друг подле друга. Мы молчали. Нам очень неловко было обоим. Мы беспрестанно оглядывались, посматривали на дверь, прислушивались. Наконец, Гагин встал.
— Это ни на что не похоже! — воскликнул он, — у меня сердце не на месте. Она меня уморит, ей-богу... пойдемте искать ее,
Мы вышли. На дворе уже совсем стемнело.
— О чем же вы с ней говорили? — спросил меня Гагин, надвигая шляпу на глаза.
— Я виделся с ней всего минут пять, — отвечал я, — я говорил с ней, как было условлено.
— Знаете ли что? — возразил он, — лучше нам разойтись; этак мы скорее на нее наткнуться можем, Во всяком случае, приходите сюда через час».

Нетерпение Гагина столь велико, что он кричит, едва видит Н. Н. Конечно, ему не терпится узнать результат встречи. Для него это так важно, что он без всякого зазрения совести нарушает договор и является на место свидания. Он никого не застает и решает, что Ася не пришла или возможно переменил место встречи. Гагин сразу же пытается «обезоружить» своей искренностью. Да, он нарушил слово, но он же в этом признался… Н. Н. опять, следуя своей ложной честности, вынужден был признаться в состоявшемся в другом месте свидании.

Главное что интересует Гагина – выдержал ли Н. Н. обговоренную с ним линию разговора. Он молчит, полагая, что молодой человек сам все расскажет. Однако этого не происходит, потому что Н. Н. угнетен, и тогда Гагин ставит перед ним прямой вопрос: «О чем же вы с ней говорили?». Вопрос представляет для него большую важность. Он надвигает шляпу на глаза, вероятно полагая, что блеск глаз, который невозможно скрыть, может выдать его. И едва услышав, что Н. Н. не вышел из рамок ранее обговоренного, останавливает Н. Н. Больше он ему не нужен, все, что должна была узнать Ася, она узнала. Гагин сразу же находит причину расстаться с Н. Н.

«Я проворно спустился с виноградника и бросился в город. Быстро обошел я все улицы, заглянул всюду, даже в окна фрау Луизе, вернулся к Рейну и побежал по берегу... Изредка попадались мне женские фигуры, но Аси нигде не было видно. Уже не досада меня грызла, — тайный страх терзал меня, и не один страх я чувствовал... нет, я чувствовал раскаяние, сожаление самое жгучее, любовь — да! самую нежную любовь. Я ломал руки, я звал Асю посреди надвигавшейся ночной тьмы, сперва вполголоса, потом все громче и громче; я повторял сто раз, что я ее люблю, я клялся никогда с ней не расставаться; я бы дал все на свете, чтобы опять держать ее холодную руку, опять слышать ее тихий голос, опять видеть ее перед собою... Она была так близка, она пришла ко мне с полной решимостью, в полной невинности сердца и чувств, она принесла мне свою нетронутую молодость... и я не прижал ее к своей груди, я лишил себя блаженства увидеть, как ее милое лицо расцвело бы радостью и тишиною восторга... Эта мысль меня с ума сводила».
«Куда могла она пойти, что она с собою сделала?» — восклицал я в тоске бессильного отчаяния... Что-то белое мелькнуло вдруг на самом берегу реки. Я знал это место; там, над могилой человека, утонувшего лет семьдесят тому назад, стоял до половины вросший в землю каменный крест с старинной надписью. Сердце во мне замерло... Я подбежал к кресту: белая фигура исчезла. Я крикнул: «Ася!» Дикий голос мой испугал меня самого — но никто не отозвался...
Я решился пойти узнать, не нашел ли ее Гагин».

Раскаяние в молодом человеке достигает пика. Он уже совершенно другой. Он решительный, смелый, но он по-прежнему не видит и не чувствует опасность в лице Гагина. Образ, надвигающийся тьмы – это образ неминуемой беды. Если в этот момент Н. Н. не был захвачен чувствами. Если бы он сумел проанализировать поведение Гагина, он понял, как надо было бы ему действовать, но он не может пока разгадать Гагина, который играл роль друга с чашей яда в руке.

ГАГИН ГОТОВИТ КОВАРНОЕ БЕГСТВО

«Быстро взбираясь по тропинке виноградника, я увидел свет в комнате Аси... Это меня несколько успокоило. Я подошел к дому; дверь внизу была заперта, я постучался. Неосвещенное окошко в нижнем этаже осторожно отворилось, и показалась голова Гагина.
— Нашли? — спросил я его.
— Она вернулась, — отвечал он мне шепотом,— она в своей комнате и раздевается. Все в порядке.
— Слава богу! — воскликнул я с несказанным порывом радости, — слава богу! Теперь все прекрасно. Но вы знаете, мы должны еще переговорить.
— В другое время, — возразил он, тихо потянув к себе раму, — в другое время, а теперь прощайте.
— До завтра, — промолвил я, — завтра все будет решено.
Я чуть было не постучал в окно. Я хотел тогда же сказать Гагину, что я прошу руки его сестры. Но такое сватанье в такую пору... «До завтра, — подумал я, — завтра я буду счастлив...»
Завтра я буду счастлив! У счастья нет завтрашнего дня; у него нет и вчерашнего; оно не помнит прошедшего, не думает о будущем; у него есть настоящее — и то не день — а мгновенье.
Я не помню, как дошел я до 3. Не ноги меня несли, не лодка меня везла: меня поднимали какие-то широкие, сильные крылья. Я прошел мимо куста, где пел соловей, я остановился и долго слушал: мне казалось, он пел мою любовь и мое счастье».

Беспокойство за судьбу Аси. Н. Н. уже серьезно обеспокоен, потому результат мог быть весьма трагичным. Свет в окне успокаивает его. Тургенев начинает описывать детали, которые играют смысловую роль. Дверь внизу оказалась закрытой. А ведь Гагин знал, что Н. Н. должен прийти через час! Он явно прячется он него. Окно было неосвещено, за ним его и