– Люди, переставьте нам свет и снимите тот гобелен!
В атриум сразу вошло четверо слуг. Они перенесли к одной из стен все четыре подсвечника с большими зажжёнными свечами, и двое из них сняли со стены зеленоватое покрывало, висевшее в одном месте поверх нарисованной рощи Дафни. И все мы увидели такой добрый и такой узнаваемый лик. Господа и мы с Авундием сразу же подошли к той мозаике и какое-то время под потрескивание свечей радостно взирали на неё. Меня не покидало чувство, что я вижу Досифея живым. И та мозаика так была хороша, что до тонкости передавала и его незабываемую улыбку, и весь его добродушный нрав.
Поглядев на всех собравшихся и остановив взгляд на мне, воевода спросил:
– Всё ли хорошо тут сделано?
– Да, мой господине, весьма хорошо, – в манере Досифея сказал я ему и, как ещё легло мне на сердце, произнёс: – В нашей обители Сам Господь Бог возвёл руками Варсануфия Великого на ступень духовного совершенства одного Иоанна-пророка. Руками аввы Иоанна Бог провёл тем путем только блаженного Дорофея. А вот руками аввы Дорофея Он привёл к совершенству одного только блаженного Досифея… А блаженство – это постоянная радость, которая, обнаружив человека, уже не покидает его.
Как мне видится теперь, Досифей ещё до прихода в нашу обитель был невидно окатанным драгоценным камнем, вынутым из реки Оронт, который наши святые старцы сразу же оценили и за пять лет огранили. Их трудом и постоянным участием душа Досифея преобразилась настолько, что уста его стали источать мёд.
Все лучшие свойства свои Досифей сохранил от детства своего и потом ничуть не утратил. Это становление проходило под исполненным любовью житейски мудрым наставничеством его дяди и попечителя – господина Никандроса, который и заменил ему отца. Досифей познал в детстве чувство любви, обращённое к нему, и потому умел любить сам. И всё это даже вот тут, по этой мозаике, видно. Что бы возыметь в себе такие замечательные качества, многие наши иноки совершают великую аскезу, но даже и так не могут достигнуть того. Сейчас я вижу, что ещё до поступления в нашу обитель Досифей уже имел в себе росточек дерева вечного счастья.
А если Досифей был причислен к собору святых нашей обители, то это же значит, что он там, на Небе, получил от Царя Царей белую ангельскую одежду и, быть может даже, пресветлый венец. Оттого там, на Том Свете, наш Досифей весьма знатен и богаче всех земных господ рода Фоки.
Иные из ангелов, бывшие ранее звёздами, преклонившись греху, как звёздный дождь пали с Неба на Землю. Они и стали всего лишь плотью – языческими богами. Нам они известны как Зевс, Аполлон и Купидон. А вот Досифей наоборот, он преодолел в себе все плотское притяжение к земному и потому был вознесён пресветлыми ангелами с Земли на само Небо! Когда апостолы «говорили между собою: кто же может спастись? Иисус, воззрев на них, сказал: человекам это невозможно, но не Богу; ибо всё возможно Богу».
И вот теперь звезда Досифей, вполне видная среди тех светил, что горят над атриумом, нам всегда посылает со своей выси свою любовь!
Тогда брат Авундий с каким-то возбуждением посмотрел на меня и, должно быть, набравшись храбрости, сказал:
– Прошу простить меня, господа! Но на этой иконе… ну, то есть, на мозаике этой, чего-то недостаёт.
– И чего же, отче, на ней недостаёт? – посмотрев на него, спросил господин Никандрос.
– Так ведь блаженному отцу Досифею над головою нимб нужен! Его непременно здесь нужно сделать.
– А как же теперь его можно сделать? – посмотрев уже на меня, с недоумением спросил воевода.
– Досифей ведь скромен был, – сказал я на это ему и добавил: – Нимб можно и просто вот тут мелком дорисовать. Я видел, что он хранил на своей полке портняжный мелок.
– Ну хорошо! Давайте мы так и сделаем, – кивнул головою воевода и затем спросил: – Только где же нам взять сейчас мелок?
– У меня есть мелок, господин Никандрос! – показала вдруг белую тряпицу в приподнятой руке госпожа Гелина и пояснила: – Это в память о Досифее я с собою мелок ношу…
И тогда воевода решительно произнёс:
– Возьми мелок, лекарь Руфим, и сделай, как надо!
Я взял его и одним чётким движением вычертил вокруг головы Досифея, с нажимом рассыпая крошево, ровный круг.
– Домочадцы и слуги! Да не посмеет никто стереть сего! – возгласил громко господин Никандрос. – Вот тут, у имплювия, я поставлю белого ангела, и положу у ног его свиток «Сказание о блаженном отце Досифее»…
А потом, как легло мне на сердце, я сказал:
– Немало душеполезного мы слышали с Досифеем на собраниях аввы Дорофея. Вот как обычно он нам говорит: «Если кто хочет истинно, всем сердцем, исполнять волю Божию, то Бог никогда его не оставит, но всячески наставит по воле Своей»…
«Врач душ Христос против каждой страсти подаёт приличное ей врачевство. Так, против тщеславия дал Он заповеди о смиренномудрии, против сластолюбия – заповеди о воздержании, против сребролюбия – заповеди о милости. Одним словом, каждая страсть имеет врачевством соответствующую ей заповедь. Ничто не препятствует здравию душевному, кроме бесчиния души».
«Видел ли ты падшего? Знай, что он последовал самому себе. Нет ничего опаснее, нет ничего губительнее сего. Я не знаю другого падения монаху, кроме того, когда он верит своему сердцу. Итак, научитесь и вы, братия, вопрошать, научитесь не полагаться на самих себя, не верить тому, что вам говорит помысел ваш».*
Любовь ко всем – это значит служение всем, но с мудростью. И эту мудрость Господь Бог дарует всякому, на кого призрит.
***
На другой день первый же лавочник, к которому я зашёл на площади Агора в корабельном ряду, увидав весь наш товар, сам за него предложил две золотые намисмы. Потом брату Авундию какой-то знакомый сказал, что из-за множества кораблей, прибывающих в Антиохию, смоляные верёвки сейчас здесь в большой цене. Затем, сначала в аптеке «Три амфоры», а потом и на рынке, мы приобрели глиняные амфоры и разного вида запечатанные сосуды с указанными в списке снадобьями, а также мешки с перевязочным материалом и с целебными травами. И всего нами купленного было так много, что едва поместилось на нашей повозке. Потом мы с братом-ездовым всё это сверху обвязали и парусиною.
Как я и пообещал господину Клименту, мы подъехали к аптеке «Заморские снадобья» с воем труб первой ночной стражи (в 18-00). Когда я зашёл в «Аптечный зал», то он хорошо ещё был освещён лучами света. Сам управляющий, должно быть, углядел нас ещё на дороге, и теперь он стоял за тем самым прилавком, где мы говорили вчера. Когда я приблизился, господин Климент кивнул мне, как старому знакомому, и я тем же ответил ему. Потом тот широко улыбнулся и спросил:
– Увидел ли ты все деньги свои, лекарь Руфим, на какие можешь рассчитывать? И их взвесил ли ты в руке своей? На какой хирургический инструмент они потянули?
Тогда я положил перед ним на стол белый олимпийский мешочек, потом развязал его, сложил в одну довольно большую стопку все золотые монеты и сказал:
– Вчера здесь, в Антиохии, господин Климент, я попал на собрание весьма достойных людей, где мне предложили дважды выступить. И все остались довольны выступлениями моими. А потом, совсем неожиданно, мне дали вот этот мешочек с золотом… И вот по Милости Божьей, и с благословения блаженных наших отцов Досифея и Дорофея, я покупаю у тебя, господин Климент, для больницы святых киновии аввы Сериды, хирургический инструмент, положенный в третий складень, а именно – выкованный из белой звезды! А поскольку «ни один лекарь за один раз более двух томов «Синопсиса» не унесёт…», – то я у тебя куплю и два из них. И пусть это будут тома двадцатый и двадцать пятый. Вот здесь находится тринадцать золотых намисм… Прошу всё названное…
Уложив сии драгоценнейшие покупки на заранее оставленные места в нашей повозке, мы ещё в свете вечерних лучей миновали Херувимские врата Архангельской башни, проехали у места прежней жизни нашего Досифея, где все его доныне любят и растёт огромный платан, имеющий три ствола. Потом мы ещё раз посмотрели на гигантский акведук, подающий воду от горы Кораз в Антиохию. А перевалив через каменный мост, мы ехали вдоль всем известной в ойкумене рощи Дафни, глядя на открывающиеся перед нами её виды и наслаждаясь райским пением птиц. Скоро мы уже миновали поворот на Некрополь Мнемозины и там видели, как над всей той лесною дорогой летают стайки птиц.
В селение Тарси мы въехали уже затемно. Брат-ездовой направил наших лошадок к той самой гостинице, где ещё вчера у меня вышел такой неожиданный и большой приём больных. Вышедший к нам гостинник сказал:
– Больным моим, господин, стало легче… Если вы желаете, отцы, я размещу вас в той сторожке, что стоит у конюшни. И за постой я с вас денег не возьму.
Брат Авундий купил у привратника, из вчера собранных денег, овса и отменно накормил им наших лошадок. А потом мы вкусили с ним и сами остаток наших хлебцев с колодезною водою. А вот рыбки печёной в селении Тарси мы так и не попробовали…
[/li]