О Господе-Сеятеле знают все, но только немногие братья в обителях и совсем уже редко кто в миру – умудряются из семян Его вырастить по цветочку. Вначале всякий ревностный подвижник каждый день просто ухаживает за своим росточком. А вот потом, через много-много лет уже, он вдруг видит, как растёт его дерево счастья! Подвиг телесный производит на том дереве листья, а делание душевное – плод.
Твой племянник, господин Никандрос, будучи представителем знатного рода Фоки, вполне мог бы взойти по чиновничьей лестнице совершенства до самой вершины её. Тогда бы Досифей взрастил бы в душе дерево лавр, что есть символ земной славы. Но он сумел сделать большее – он воссиял на небе звездой!
Затем в том зале, уже укрытом ночным звёздным небом, наступила тишина, в которой потрескивали одни свечи.
12. Распоряжение Досифея
И вот тогда господин Никандрос поднялся у ложа своего и вознёс над собою ладонь. Все бывшие в атриуме тоже встали. Потом воевода торжественно возвестил:
– Ну, а теперь вам, достопочтенные представители рода Фоки, и вам, благочестивые иноки киновии Аввы Сериды, я имею честь сообщить, что пробил час завершения всех земных дел нашего Досифея!
У нас, в Восточной Римской Империи, исходя из императорского Закона, все лица мужеского пола могут вступить в полное владение всем своим имуществом только с наступления двадцатипятилетнего возраста. Именно сегодня нашему Досифею и исполнилось двадцать пять лет! Вторая причина большой задержки исполнения завещания Досифея связана, с невозможностью до сего дня выделения его земельного участка из владений Архилоха. Зная это, Досифей и оставил нам своё распоряжение именно на сей день! Для оглашения его распоряжения я приглашаю главу Совета Старейшин рода Фоки в Антиохии, господина Фаддея.
И тогда стоящий рядом со Ставросом седой господин сделал шаг к центру всего собрания и поднял на всеобщее обозрение свиток персикового цвета, перевязанный белой верёвочкой. Потом он приблизился к большой свече, стоявшей на одном из подсвечников и, поглядев на нас, бесстрастным голосом произнёс:
– Пять лет назад до меня дошёл слух, что Досифей рода Фоки, пребывающий на монастырском жительстве, в киновии аввы Сериды, занемог. Я послал к нему поверенного Агафона, чтобы он, как это у нас принято, на всякий случай помог составить Досифею Распоряжение относительно имущества своего. Сей свиток был написан Агафоном со слов Досифея, который оный сам затем прочитал и слабым росчерком подписал. И там же сей свиток был перевязан и скреплён печатью нашего Совета. Но до того, по просьбе самого Досифея, Агафон снял со свитка папирусную копию для господина Никандроса. Вот потому текст завещания нам известен. Однако законную силу Распоряжение Досифея может обрести лишь только с наступлением сегодняшнего дня, по оглашении его свитка в кругу основных наследников. И вот я, господа, на ваших глазах ломаю печать… разворачиваю свиток и просматриваю его… Ну да, это и есть тот самый текст. И вот в кругу всех, кроме одного, упомянутых в нём лиц я оглашаю завещание Досифея!
«Я, Досифей из рода Фоки, нахожусь в трезвом уме и верной памяти. Необыкновенно то время, когда мне довелось жить! Мне хотелось прожить жизнь так, чтобы не брать за свой труд денег. И мне удалось такое! И мне даже удалось не брать денег для себя и из наследства моего, кроме как на поездку в Палестину, в Иерусалим, в Сионскую Горницу, к Храму Воскресения и Голгофе, и в ту самую Церковь Гефсиманского холма… Всякий человек смертен, а бессмертен только Бог! Посему я, измученный болезнью, боясь неожиданной смерти, которая может внезапно похитить меня и данное мне от Бога оставить незавершённым, составляю сие Распоряжение.
Если мне не суждено дожить до двадцатипятилетия своего, то пусть по наступлении сего дня дядя Никандрос продаст всю мою землю за подобающую ей цену. Одну четверть денег, полученных за неё, я желаю отдать на Храм Воскресения в Иерусалиме и вторую четверть денег – на церковь Гефсиманского холма. Пусть третью четверть денег дядя Никандрос, заменивший мне отца, возьмёт себе на устроение своих дел. И пусть четвёртая четверть денег будет разделена поровну между моими тётушками – Аретой, Меланией и Коломирой, которые были ко мне добры.
Что же касается имеющихся у меня золотых монет, то я желаю все их отдать больнице святых киновии аввы Сериды, где всем управляет наш авва Дорофей и служит мой друг Руфим. Пусть всё это будет потрачено на расширение нашей лечебницы и на покупку самых долговечных и лучших в деле вещей, необходимых для лечения больных. И пусть на деньги эти будут куплены и книги Орибасия из Пергама».
Дочитав до конца свиток тот, господин Фаддей его опустил. Все мы какое-то время стояли молча. Потом глава Совета Старейшин рода Фоки, вновь оглядев всех нас, бесстрастным голосом произнёс:
– Воля усопшего должна быть исполнена в точности, ибо всему Судья – Сам Бог! Земля Досифея, площадью 768 стремм, находится в долине реки Оронт, и она весьма плодородна. На ней сейчас стоят две нории, находящиеся в исправном состоянии. Надел Досифея всегда принадлежал роду Фоки. В соответствии с завещанием, 192 стреммы земли Досифея с одним поливальным колесом отходят господину Никандросу. По 64 стреммы земли Досифея отходит его тётушкам, госпоже Арете, госпоже Мелании и госпоже Коломире.
Согласно уставу рода Фоки, все родовые земли его, находящиеся в долине реки Оронт, могут передаваться только внутри рода, с учётом близости родства усопшего… Исходя из этого, 384 стреммы земли Досифея со вторым поливальным колесом выразил желание приобрести здесь присутствующий господин Ставрос. Поскольку его супруга, госпожа Мелания, приходится Досифею родной тётей, и никто из его близкой родни на сию купчую не претендует, то Совет Старейшин уже одобрил эту купчую ему. Стоимость участка Досифея нам известна. Все полученные от господина Ставроса деньги за половину участка Досифея будут разделены поровну и переданы настоятелю иерусалимского Храма Воскресения и настоятелю церкви Гефсиманского холма.
Что же касается денежной части состояния Досифея, то тут такой же полной ясности, как это указано для земли, нет. К тому же ныне утром произошло одно непредвиденное событие. На оглашение Распоряжения Досифея, по поручению упомянутого в завещании аввы Дорофея, прибыл упомянутый в завещании лекарь Руфим, делать покупки для упомянутой в завещании больницы святых.
В связи с этим Совет Старейшин провёл расширенное совещание с участием господина Никандроса и принял следующее решение. Из числа золотых монет Досифея, завещанных больнице святых, передать другу его, лекарю Руфиму, одиннадцать намисм. Это сделано с тем, чтобы он уже завтра, в светлую память о Досифее, купил на своё усмотрение сам на всю эту сумму что-нибудь самое необходимое «из книг Орибасия из Пергама» и что-то «самое лучшее, долговечное и удобное для лечения больных», что возможно разместить на одной повозке. Вся же основная часть денег Досифея, по исполнении их счета, с учётом всех доходов с его земли на сей день, будет доставлена распорядителю больницы святых, открытой при киновии аввы Сериды.
А теперь я попрошу служителя нашего Совета Агафона внести деньги!
И в то же мгновение в атриум вошел молодой темноволосый муж, облачённый в такую же, как у господина Фаддея, коричневую далматику. В руках у него была дощечка с папирусным листом, где стояла также чернильница с белым гусиным пером и ещё белый кожаный мешочек. Подойдя прямо ко мне, тот служитель звонко произнёс:
– В обители аввы Сериды я, господин Руфим, тебя видел! А вот ты меня, должно быть, нет… У нас в Антиохии такие кошельки вручаются победителям олимпиад. Этот кошелёк содержит одиннадцать намисм! Изволь, господин, поставить здесь роспись и взять сии деньги на нужды больницы святых.
Да, я, конечно, был тогда потрясён, поняв, что попал на оглашение завещания Досифея, и ещё тем, что оказался в числе наследников его. Я поставил подпись и ощутил в руке вес золотых монет, и меня сразу же осенило: моих двух намисм и вот этих одиннадцати намисм как раз хватит и на хирургический инструмент, выкованный из «Белой звезды», и на два тома «Синопсиса»! И мне вновь тогда припомнились слова аввы Дорофея: «Зачастую помощь от Бога к нам приходит самым неожиданным образом, когда мы её вовсе не ждём, и она всегда удивительно точно соответствует потребности!»
И как только я положил тот белый мешочек в свой глубокий внутренний карман, как господин Никандрос вновь, посмотрев на меня, сказал:
– У Бога все живы! И весь этот вечер, конечно же, наш Досифей был среди нас! Всё бывшее здесь он сам видел, слышал и остался доволен исполнением Распоряжения своего!
Затем воевода указал перед собою и произнёс:
– Вот этот прекрасный пол в атриуме мне сделал весьма известный мозаичист Эраст из Афин со своими учениками. Завершив работу сию, он предложил мне вот тут у входа, на стене, выложить большое мозаичное изображение всей моей семьи. Идея его мне понравилась, но вот нужной суммы денег я не нашёл. Прощаясь, мастер Эраст мне оставил одиннадцать дощечек с графитными рисунками всех членов моей семьи. И на одной из них есть лик Досифея.
Я очень любил Досифея и до сих пор тоскую о нём. По виду и по манерам он весьма походил на отца своего, и только по характеру был помягче. А вот сейчас, когда дела мои пошли в гору, мне захотелось к двадцатипятилетию Досифея в этом атриуме что-нибудь сделать для него. Тогда я заказал другому известному мастеру сложить вот тут, на стене, в той самой части рощи Дафни, где сокрыт Некрополь Мнемозины, мозаичный лик Досифея. И вот теперь, господа, давайте посмотрим, что у нас получилась.
[justify] И господин Никандрос