Блаженный Дорофей же, по благоговению своему, долго отказывался от этого, говоря:
– Выше силы моей принять на себя чью-либо тяготу… Не моей это меры!
Тогда игумен Серида произнёс:
– Я ношу и твою, и его тяготу. О чем же ты скорбишь?
А на это авва Дорофей ему сказал:
– Когда ты так решил, то возвести о том Великому Варсануфию, если тебе угодно.
– Хорошо, я скажу ему, – согласился игумен и ушёл.
И авва Серида сам пришёл в пещеру к авве Варсануфию, и говорил с ним. И тот велел передать авве Дорофею:
– Прими сего юношу, ибо чрез тебя Бог спасёт его!
Услышав такие слова, авва Дорофей возвеселился и с радостью сказал:
– Приму, отец мой! Я разумею взрастить его на ниве послушания и отрезания своей воли…*
Потом блаженный Дорофей призвал Досифея уже в больницу, в комнату свою, и там говорил с ним с большой любовью об иноческом пути. По завершении того разговора наш старец благословил Досифея проходить послушание в больнице святых под его собственною рукой.
Первое послушание своё Досифей стал исполнять на её кухне. Там он мыл посуду, разносил больным пищу, снова посуду мыл и во всё прочее время носил воду в деревянных вёдрах из каменного колодца в три больших кухонных водоноса.
Сначала авва Дорофей велел Досифею вкушать хлеба до сытости, а потом стал его количество уменьшать, так, чтобы тот всегда был немного голоден. Ибо употребление пищи зависит от привычки. Вот так, мало-помалу, с Божией помощью, Досифей остановился с двенадцати унций хлеба на восьми унциях и сказал:
– Мне хорошо, господине…*
Благодаря упорству и смиренному характеру своему Досифей все дела свои делал тщательно и во всём добивался успеха. Авва Дорофей во всём был им доволен.
По прошествии месяца или двух к авве Дорофею подошёл заведующий кухни и ему сказал:
– Отче Дорофее, работник мой Досифей весьма усерден в деле. Прошу тебя, благослови его обучаться поваренному ремеслу.
И старец тотчас благословил Досифея, но не на повара, а на место постельничего в больничных палатах. Ведь уход за больными таит в себе больше пользы, чем самое наилучшее приготовление еды.
На новом послушании никто не говорил Досифею, что и когда ему нужно делать. Он свободно ходил по закреплённым за ним палатам, как бы в доме своём, делал там то, что попросят его больные, и говорил слова утешения каждому. Всякий день он стелил в палатах своих постели, вытирал повсюду пыль, приносимую через открытые окна с пустошей, и намывал полы со щёлоком. Если же ему случалось оскорбиться на кого-нибудь из больных и сказать что-либо с гневом, то он оставлял всё, уходил в кладовую и там плакал.
Когда такое случилось впервые, другие служители больницы пришли говорить с ним, но он остался неутешен. Тогда они пошли к отцу Дорофею и сказали:
– Сделай милость, отче, пойди и узнай, что случилось с братом Досифеем. Он плачет, а мы не знаем, отчего.
Тогда авва Дорофей вошёл к нему и, найдя его плачущим, спросил:
– Что такое, Досифей… Что с тобою? О чем ты плачешь?
– Прости меня, отче, я разгневался и худо говорил с братом моим.
– Так-то, Досифей, ты не стыдишься, что гневаешься и обижаешь брата своего! Разве ты не знаешь, что он есть Христос, и что ты оскорбляешь Христа?
Досифей преклонил с плачем голову и ничего не отвечал. Когда же авва Дорофей увидел, что тот уже довольно поплакал – тихо сказал ему:
– Бог простит тебя. Встань, отныне положим начало исправления себя. Мы постараемся, и Бог поможет!
Услышав такие слова, Досифей тотчас же встал и с такой радостью поспешил к служению своему, будто воистину получил извещение о прощении от самого Бога.
Таким образом, служители больницы, узнав про его обыкновение, когда видели его плачущим, говорили: «Что-нибудь случилось с Досифеем, он опять в чем-нибудь согрешил», и шли сообщить о том блаженному Дорофею:
– Отче, войди в кладовую, там тебе есть дело…
И авва Дорофей оставлял все дела, приходил в кладовую и вновь говорил ему:
– Что такое, Досифей? Или ты опять оскорбил Христа? Или опять разгневался? Не стыдно ли тебе, почему ты не исправляешься?
Когда опять было видно, что Досифей насытился плачем, то старец говорил:
– Встань, Бог да простит тебя. Опять положи начало и исправься, наконец!
Досифей тотчас же отвергал печаль и с верою шел на свое дело.*
Авва Дорофей имел обыкновение своё собирать в приёмном отделении по воскресным и праздничным дням всех незанятых работников больницы и наставлять их. А говорит он обычно так:
«Чем более кто приближается к Богу, тем более видит себя грешным… Любая Божья заповедь, когда мы о ней рассуждаем или стремимся исполнить – есть величайший повод для смирения, потому что мы не можем её исполнить».
«Разве древо имеет по естеству червей внутри себя? Так и душа сама производит зло, которое не имеет никакого состава, и которого прежде вовсе не было, и сама мучится от зла. Грех расслабляет и приводит в изнеможение того, кто предается ему… Закон греха: «Чем больше грехов – тем меньше Благодати!» За каждый грех человек теряет Благодать Святого Духа…»
«Каждая страсть рождается от сих трех: от славолюбия, сребролюбия и сластолюбия. Если кто увлекается какой страстью, то он будет рабом этой страсти. Невозможно, чтобы тот, кто исполнял страсти, не имел от них скорбей. А если у кого хотя бы одна страсть обратилась в навык, то он подлежит муке…»
«Одному Богу принадлежит власть оправдывать и осуждать, поскольку Он знает и душевное устроение каждого, и силу, и образ воспитания, и дарования, и телосложение, и способности. Сообразно с этим Он судит каждого, как сам Един знает…» «Если человек судит – в нём много эгоизма. Как это страшно. Доброе расположение судьи значения не имеет. Значение имеет тот результат, к которому привёл совершённый им суд. Тут необходимо много рассуждения».
«Так бывает при искушениях: если кто перенесет искушение без смущения, с терпением и смирением, оно принесёт тому большую пользу. Если же он будет малодушествовать, смущаться, обвинять каждого, то он только отяготит самого себя и навлечёт на себя новые искушения…»*
Наш Досифей так доверял авве Дорофею, что возымел пред ним большую свободу в исповедании помыслов. Однажды он сказал старцу:
– Отче, отче, помысел говорит мне: «Ты хорошо постилаешь постели».
На это ему старец сказал:
– О диво, Досифей! Ты стал хорошим рабом, отличным постельничим! А хороший ли ты монах?
Авва Дорофей не позволял Досифею иметь никакого пристрастия. И что ни говорил ему старец – он всё с верою и любовью принимал и с усердием исполнял. Когда же у Досифея износилась одежда, то авва Дорофей сказал ему:
– Когда ты умеешь шить, то сшей себе одежду сам.* Испроси в рухлядной отрез хорошей ткани, ножницы, нитей и иглу. На всё шитьё я дам тебе два дня. А за служение не беспокойся: в палатах тебя подменят.
Досифей взял в рухлядной всё необходимое для шитья. Данный ему отрез ткани оказался светло-серым, мягким и довольно большим. Из него Досифей выкроил себе тунику с рукавами, и сшил её, с подгибом краёв, за один день. Но чтобы не ослушаться старца и во второй день тоже что-то шить, Досифей сделал с излишним тщанием обметку всех её швов.
Через два дня Досифей принес показать авве Дорофею свою новую мягкую одежду. Тот вначале всю осмотрел её снаружи, а потом и изнутри. После того он одобрительно покачал головою и сказал:
– Хорошо… Пойди и отдай это шитьё тому одноглазому больному, что лежит у входной двери в третью палату. А для себя сшей сегодня же другую одежду.
Досифей пошел и с радостью отдал такую хорошую свою новую одежду тому страдальцу и никогда более о ней не скорбел.*
Посмотрев на остатки той мягкой светло-серой ткани, он решил, что сумеет сшить из неё и ещё одну тунику. На спину ему хватило целого куска, а на рукава и на перёд – были только обрезки. И для сокрытия многих швов он решил использовать излюбленный приём тёти Гилены. Она весьма ловко распускала иглою концы тканей и выпускала наружу получаемую бахрому. На такую большую работу он потратил и весь день, и почти всю ночь. А когда туника эта была готова, то он и сам удивился, до чего нарядной оказалась она.
[justify] Авва Дорофей, увидав новую одежду Досифея крякнул, замахал руками и сказал: