(сглатывает, глядя на колышущиеся трусики) Они меня придушат этими же трусами... прямо здесь.
МАРИЯ. Разве всё было так «обоюдно», почему вы боитесь их мести? От избытка благодарности они вас задушат?
ФИЛИПП. Женщины импульсивны! Они не всегда могут простить мужчине его... ускользающую природу.
МАРИЯ. Прекратите транслировать этот спам. Вы изымали у них сердца и драгоценности, используя ложь.
(Она делает паузу, в её глазах вспыхивает недобрый азарт).
ФИЛИПП. Я что — на исповеди? Ждете, что я покаюсь?
МАРИЯ. Нет. Мы сыграем в игру. Назовем это... «Аудит любви».
ФИЛИПП. К чему вы клоните?
МАРИЯ. Простая проверка вашей честности. Я выбираю экспонат, а вы — описываете «любовь всей жизни». Одна ошибка — и вы теряете всё. Если память вас не подведет — я исчезну. Играем?
ФИЛИПП. (вызывающе): Я принимаю пари!
МАРИЯ. Чудесно. Вставайте в центр. Нет, на кровать.
ФИЛИПП. Это обязательно?
МАРИЯ. В этом самый сок. Таковы правила.
ФИЛИПП. Окей. (неуверенно забирается на стол. Он выглядит нелепо: взрослый мужчина в дорогой рубашке, застывший как первоклассник на табуретке).
МАРИЯ. (срывает стикер, прячет его в ладонь и протягивает ему первые трусики): Начинайте, маэстро. Опишите мне эту душу... Ну и размер ее счета…, если вспомните.
ФИЛИПП. (подносит кружево к лицу, вдыхает аромат и прикрывает глаза. Его голос становится вкрадчивым, почти гипнотическим)
Оливия. Ницца, отель «Негреско», июль. Она прилетела из Лондона. Я ни черта не понимал её английский, но нам вполне хватало языка жестов. Она постоянно улыбалась — широко, до ушей... и забавно морщила носик. Мы оказались в постели в первый же вечер. А потом целую неделю занимались этим везде: от пляжных кабинок до стойки ресепшн в гостинице. Она верила, что попала в кино и считала меня главным героем. Бедняжка...
(Филипп открывает глаза и смотрит на Марию с едва заметной усмешкой)
На её карте было десять тысяч фунтов и полное отсутствие здравого смысла. (коротко, самодовольно смеется)
МАРИЯ. И ты не оставили ей даже на обратный билет?
ФИЛИПП. (с легкой, снисходительной ухмылкой) Я оставил ей воспоминания, которые стоят гораздо дороже перелета «British Airways».
К тому же... (пожимает плечами) я всегда верил, что у таких женщин должна быть запасная карта. Или запасной мужчина.
МАРИЯ (подходит к леске, выбирает следующий экспонат — ажурные трусы-пантолоны. Она срывает стикер, пробегает его глазами, и на её губах появляется многообещающая улыбка). Продолжим «аудит». (Протягивает их Филиппу). Прошу. Продемонстрируйте нам глубину вашей памяти... и этого изделия.
ФИЛИПП. (берет их, расправляет в руках и неожиданно расплывается в широкой улыбке). О-о... Это был поход, достойный рыцарских времен.
МАРИЯ. (сухо). Я затаила дыхание.
ФИЛИПП. Мюнхен. Гертруда. Владелица сети пивных. Она пахла жареными колбасками и старыми деньгами. (Он снова подносит ткань к лицу, но на этот раз с азартом антиквара). Она была похожа на заброшенный замок: стены потемнели, но величие всё еще ослепляло.
МАРИЯ. И какова была цена входного билета в эту цитадель?
ФИЛИПП. О, Гертруда была щедрой душой. Она подарила мне «Ролекс» только за то, что я три часа слушал её жалобы на подагру и нерадивых поставщиков хмеля. А когда я уходил... (он делает паузу, подмигивая Марии) ...её сейф стал легче на сто тысяч марок. Она всё равно собиралась отдать их в какой-то благотворительный фонд. Я просто спас её от бюрократической волокиты. (смеется)
МАРИЯ. (резко обрывает его смех) Ваше бескорыстие трогает до слез. Надеюсь, у Гертруды найдутся хорошие знакомые в мюнхенской полиции.
(Она медленно подходит к нему и кладет руку на спинку стула). Вы ведь знаете, что срок давности по таким делам еще не вышел?
ФИЛИПП. (его улыбка чуть тускнеет) К чему эти страшилки? Мы ведь просто играем.
МАРИЯ. (холодно) Верно. Играем. Тогда следующий лот... Увеличим ставки. И масштаб. (Мария решительно подходит к леске. Она проходит мимо изящного шелка и срывает невероятных размеров кружевные трусы — они напоминают скорее театральный занавес или парашют. Она с трудом удерживает их на весу и швыряет Филиппу прямо в лицо). Продолжайте.
ФИЛИПП. (выпутываясь из кружева, его голос звучит уже без насмешки, а с какой-то странной ностальгией)
Люба. Анапа. Я представился фотографом парижского глянца.
Люба весила килограммов сто двадцать и до ужаса напоминала мне соседа из детства — злого толстяка, которого я обходил за три версты.
Мне казалось, что от него пахнет чем-то смертельным, каким-то «вирусом ожирения», который превратит и моё тело в бесформенный маргарин. В тот вечер, оказавшись рядом с Любой, я едва не бросился наутек... но я зря боялся.
(Он замирает, глядя на панталоны в своих руках уже с нежностью).
В комнате не было ни вони, ни страха. От нее исходил тонкий аромат луговых цветов. Фиалки, ромашки, земляника... Я кружил вокруг этой женщины, как бабочка, прилетевшая за сладким соком. Её тело оказалось упругим, как натянутая струна, а талия — боже, Мария, её талия была выразительнее, чем у всех моих подиумных щепок вместе взятых. Она двигалась с грацией большой кошки. А её губы... (он делает долгую паузу, голос падает до шепота) там… лепестки камелии, покрытые росой. Я пил этот нектар и не мог остановиться. Мария, я даже забыл проверить содержимое её сумочки. В ту ночь я не украл ни копейки.
МАРИЯ. (тихо, с горечью). И поэтому вы украли её белье? Как простой фетишист?
ФИЛИПП. (резко вскидывает на неё взгляд). Я всё еще способен чувствовать, а не только считать нули.
МАРИЯ. (пауза, она смотрит на него почти с жалостью). Это ваша вторая попытка меня соблазнить?
ФИЛИПП. (с полуулыбкой, понизив голос). Вы бы не пожалели, Мария. Признайтесь, вам смертельно скучно в роли прокурора.
МАРИЯ. (её лицо каменеет). Мой вердикт окончательный. Мы здесь не за удовольствием. Продолжаем. (Она делает шаг к леске, её рука замирает над следующим лотом — тонкий шарфик). Почему шарфик? Где остальное? (передает его Филиппу)
ФИЛИПП. (наматывает шелк на кулак). Маргарита.
Она не признавала белья. Считала его клеткой. Мы встретились с ней на лайнере, шедшем в Испанию. Она проскальзывала ко мне в каюту, пока ее муж потел за партией в бридж. Я даже всерьез подумывал остаться с ней на берегу. Она была... неукротимой. Настолько, что иногда я сам запирал дверь на ключ, чтобы просто перевести дух.
МАРИЯ. Почему же не остались с ней на берегу?
ФИЛИПП. Она утонула. Упала за борт во время шторма.
МАРИЯ. (вкрадчиво). Это вы ей помогли?
ФИЛИПП. (вспыхивает). О чем вы?! Это её муж... ревнивый старый дьявол. Он всё видел. Теперь он гниет в тюрьме, а она... (пауза)
МАРИЯ. А вы, разумеется, утешились её наследством?
ФИЛИПП. (горько усмехается). Смеетесь? Старик был скуп. Держал её на сухпойке. На счетах — сущие копейки.
МАРИЯ. Удобно. Свидетель в тюрьме, жертва в пучине, а вы — с шелковым трофеем. Не слишком много совпадений для одной истории?
ФИЛИПП. (резко задирает край дорогой рубашки, обнажая рваный след на ребрах). Вы мне не верите? Глядите! Я не «мокрушник», Мария. Этот шрам — подарок от её мужа. Он метил в сердце…
МАРИЯ. (подходит ближе, почти вплотную, не сводя глаз со шрама). Какая трагедия. (Она медленно протягивает руку и кончиком пальца касается рубца. Филипп вздрагивает). Скажите, мой рыцарь... а шрам не ноет, когда вы врете?
ФИЛИПП. Я не вру. Каждое слово — правда.
МАРИЯ. Правда всегда стоит дороже. (Она резко отстраняется и возвращается к леске). Значит, Маргарита не принесла вам прибыли.
ФИЛИПП. (оправляя рубашку, восстанавливая дыхание). Вы обещали исчезнуть, если я всё вспомню. Я прошел ваш «аудит».
МАРИЯ. Вы опережаете события. Игра продолжается (Мария снимает с лески следующий экспонат - перчатки) Перчатки. Не белье — но явно не ваше. И явно с историей.
ФИЛИПП. (берет их, натягивает одну на руку, разглядывает) Сигрид. Стокгольм. Декабрь. Минус десять и вечная темнота. Сигрид была профессором искусствоведения. На конференции она читала лекции о Вермеере и носила эти перчатки даже в помещении — говорила, что теплые руки помогают ей думать. (пауза) Я притворился реставратором. Два дня я изучал голландскую живопись по Википедии, прежде чем к ней подойти. Она была... феноменально умна, Мария. Из тех женщин, которые видят человека насквозь.
МАРИЯ. Но вас не увидела?
ФИЛИПП. (с непонятной интонацией — не то гордость, не то стыд) Увидела. Позвала меня сама во время перерыва, долго смотрела и сказала: «Ты самозванец. Но интересный». Она знала всё. И всё равно... (замолкает)
МАРИЯ. Всё равно — что?
ФИЛИПП. Проводила ночи со мной под одеялом, а еще покупала мне книги. Дорогие издания.
МАРИЯ. И вы, разумеется, отплатили ей черной неблагодарностью?
ФИЛИПП. Я взял её карту. Снял немного — совсем немного, по моим меркам. (пауза) Она позвонила через два дня. Сказала: «Ты украл не те деньги, Филипп. Те, которые стоило взять, я бы отдала сама». (долгая пауза) Я до сих пор не понимаю, что она имела в виду.
МАРИЯ. (тихо) Я
