Чего?
— Не знаю. Может, смерти? — Кира Григорьевна засмеялась, но смех вышел нервный. — Шучу, майор. Не берите в голову.
Она пошла дальше по коридору, цокая каблуками, и через минуту скрылась за поворотом.
Орлов остался стоять у фотографии. В голове крутились обрывки фраз, лица, мотивы. Слишком много всего. Слишком много теней.
Из репетиционного зала донёсся шум — Мещеряков вернулся и уже кого-то допрашивал. Орлов вздохнул и пошёл туда.
Капитан сидел за столом напротив Натальи Соболевой — молодой актрисы, которая сегодня должна была играть Ирину, но вместо этого давала показания. Девушка выглядела испуганной и злой одновременно.
— Я ничего не знаю, — повторяла она. — Сколько можно?
— Наталья, — вмешался Орлов, садясь рядом. — У нас есть информация, что вы заказывали в интернете книги по ядовитым растениям. Это правда?
Наталья изменилась в лице, но ответила твёрдо:
— Правда. Для дипломной работы. Я заочно учусь на культуролога, пишу работу по символике растений в русской литературе.
— Можно взглянуть?
— Можно. Но она дома. Я принесу.
— Принесите. А пока скажите: вы знали, что у Ирины был роман с Горским?
Наталья дёрнулась, как от пощёчины.
— Знала.
— И как вы к этому относились?
— Никак. Это её личное дело.
— Но вы сами, кажется, были неравнодушны к Полунину?
Девушка вспыхнула.
— Это... это не ваше дело.
— Моё, — жёстко сказал Орлов. — Потому что, если Ирина мешала вашим отношениям с режиссёром, у вас появляется мотив.
— Я не убивала! — выкрикнула Наталья. — Да, я ревновала. Да, я злилась. Но чтобы убивать... вы с ума сошли!
Она разрыдалась. Мещеряков растерянно заморгал. Орлов вздохнул и дал знак капитану выйти.
В коридоре они остановились.
— Что думаешь? — спросил Мещеряков.
— Думаю, что она не врёт. Слишком искренне рыдает. А убийцы обычно контролируют эмоции.
— Значит, не она?
— Не она. Или она очень хорошая актриса. Но в этом театре, капитан, все хорошие актрисы. Что-то интересное нашёл? — Орлов посмотрел на часы. Было уже утро. Солнце поднималось над городом, освещая пыльные окна театра имени Чехова.
— Нарыл, товарищ майор, — доложил капитан, довольно потирая руки. — Три дела за тридцать лет. Все актрисы, все при загадочных обстоятельствах.
Глава 6. Мёртвые души
Орлов сел за стол, надел перчатки и открыл первую папку... 1985 год…
Смерть актрисы Ирины Валентиновны Соболевой. Заключение судмедэксперта: острая сердечная недостаточность на фоне хронического заболевания. Свидетели: нет. Дело закрыто через три дня.
— Быстро, — прокомментировал Орлов. — Очень быстро для тех лет.
Он отложил папку и взял следующую. 1997 год. Нина Соболева (однофамилица), 28 лет. Падение с высоты во время монтировки декораций. Заключение: несчастный случай, нарушение техники безопасности. Дело закрыто через неделю.
Третья папка. 2008 год. Елена Круглова, 32 года. Утопление в ванне. Заключение: отравление алкоголем, приведшее к потере сознания. Дело закрыто через десять дней.
— Все женщины, все актрисы, все в расцвете лет, — сказал Орлов. — И все дела закрыты с формулировкой «несчастный случай». Тебе не кажется это странным?
— Кажется, — кивнул Мещеряков. — Но доказательств нет. Прошло много лет.
— А вот смотри. — Орлов ткнул пальцем в протокол осмотра места смерти Нины Соболевой. — Здесь написано, что на колосниках, откуда она упала, обнаружены следы машинного масла. Было скользко. А в деле о гибели Ирины Соболевой — ни одного упоминания о том, что она принимала какие-то лекарства. Просто «хроническое заболевание». Откуда взяли этот диагноз?
— Со слов родственников?
— Родственников у неё не было, только маленькая дочь. Которая ничего не могла сказать.
Орлов откинулся на спинку стула. В голове крутилась мысль, которую он никак не мог ухватить.
— Мещеряков, а кто подписывал эти заключения?
— Сейчас гляну. — Капитан полистал папки. — В деле 1985-го — эксперт Петровский, уже умер. В 1997-м — другой, тоже умер. В 2008-м — третий, этот жив, но на пенсии.
— Найди его. Срочно.
Пока Мещеряков названивал в морг, Орлов перечитывал старые протоколы. Вдруг внимание его привлекла одна деталь. В деле Нины Соболевой среди вещественных доказательств значилась «чашка с остатками чая». Чашку тогда не проверяли — зачем? Несчастный случай же.
— Мещеряков! — крикнул он. — Где вещдоки по старым делам?
— В камере хранения вещдоков при следственном отделе или в архиве, наверное, если не уничтожили.
— Узнай. Если чашка сохранилась — тащи её на экспертизу.
Через час Мещеряков вернулся с известием: чашку нашли, она пылилась в коробке с надписью «Театр. 1997». И её можно проверить на наличие ядов.
— Гениально, — сказал Орлов. — Если там тот же яд, что и у Ирины Ветровой, у нас будет серия.
— А если нет?
— Тогда у нас просто куча странных совпадений. Но я в них не верю.
Они поехали обратно в театр. По дороге Мещеряков спросил:
— Товарищ майор, а вы верите в проклятие? Ну, театральное?
— Я верю в людей, капитан. В их злую волю и умение заметать следы. Проклятия тут ни при чем.
В театре их ждала новость: Наталья Соболева нашла в своей гримёрке записку. Всего одно слово: «Следующая».
Орлов вбежал в гримёрку Натальи. Девушка сидела на диване, трясясь мелкой дрожью. Рядом стоял Полунин и пытался её успокоить.
— Где записка? — спросил Орлов.
Наталья протянула ему клочок бумаги в целлофановом пакете. Орлов развернул, сравнил с фотографией записки «Прости», найденной в кармане Ирины. Почерк был явно другим — если «Прости» написали торопливо, округлым почерком (Горский уже признался), то здесь буквы выведены остро, с нажимом, словно кто-то старался изменить манеру. Но бумага — такой же тетрадный листок в клетку — и чернила шариковой ручки были идентичны.
— Два разных человека, — сказал Орлов. — Или один, но очень старательно маскируется. Горский не мог — он в больнице. Значит, у нас появился ещё один игрок.
— Кто мог оставить?
— Не знаю, — прошептала Наталья. — Я зашла, а она лежала на столике. Придавлена баночкой с кремом. Как будто специально, чтобы не улетела.
— Кто-то был в театре сегодня?
— Все, — вмешался Полунин. — Мы репетировали. Вернее, пытались. Настроение не то.
— Кто заходил в эту гримёрку?
— Все, — повторил Полунин. — Дверь не запирается. Заходили актёры, костюмерша, осветитель, даже Кира Григорьевна заглядывала — утешить.
— Отлично, — сквозь зубы сказал Орлов. — Значит, любой мог.
Он приказал Мещерякову собрать всех в фойе. Через десять минут труппа стояла перед ним — усталая, испуганная, злая.
— Дамы и господа, — начал Орлов. — У нас появилась новая записка с угрозой. Кто-то из вас хочет признаться?
Молчание. Кира Григорьевна демонстративно смотрела в потолок. Анна Львовна стояла в углу, сложив руки на груди. Паша мялся у двери. Елена Горская, которую снова вызвали, выглядела измученной.
— Тогда я скажу другое. Мы нашли связь между смертью Ирины Ветровой и гибелью трёх других актрис в этом театре за последние тридцать лет. Все они умерли при загадочных обстоятельствах. И все — на пике славы.
По толпе прошел шепот. Кто-то ахнул.
— Я не знаю, есть ли убийца среди вас, — продолжал Орлов. — Но, если есть — он охотится не на людей, а на роли. На образы. И следующей может стать любая актриса, которая выйдет на сцену вместо Ирины.
Взгляды обратились на Наталью. Та побледнела еще сильнее.
— Я не буду играть! — выкрикнула она. — Я отказываюсь!
— Будешь, — раздался голос из угла.
Все обернулись. Анна Львовна вышла вперед. Лицо её было спокойно, но глаза горели.
— Будешь играть, Наташа. Потому что иначе он победит. Тот, кто убивает. Он хочет, чтобы мы боялись. Чтобы спектакль не состоялся. Чтобы театр закрылся. Мы не дадим ему этого.
— Вы знаете, кто это? — резко спросил Орлов.
Анна Львовна посмотрела на него долгим взглядом.
— Догадываюсь. Но доказательств нет.
— Назовите имя.
— Не сейчас. Когда придет время.
Она развернулась и вышла из фойе. Все смотрели ей вслед. В тишине было слышно, как где-то на сцене упала декорация.
[font=Arial,
