Произведение «Роль со смертельным исходом» автора Вячеслав Бодуш - Литературный сайт Fabulae (страница 4 из 8)

капитан.
— Не знаю, — честно ответил Орлов. — Либо он гениальный актёр, либо действительно любил.
— И что дальше?
— Дальше — возвращаемся в театр. И разбираемся, кто ещё мог заварить этот чёртов чай.
Они спустились по лестнице, вышли на улицу. Моросил мелкий дождь. Город просыпался, не зная, что где-то в больнице лежит актёр с разбитым сердцем, а в театре имени Чехова до сих пор не подняли занавес.
— Товарищ майор, — окликнул Мещеряков, когда они уже садились в машину. — А если всё-таки жена? Елену проверили?
— Проверим. Но что-то мне подсказывает, капитан, что настоящий убийца сидит сейчас в театре и делает вид, что убит горем.
— Полунин?
— Или Анна Львовна. Или осветитель Паша. Или та старуха, Кира Григорьевна. — Орлов завёл мотор. — В театре, капитан, убийцей может оказаться кто угодно. Даже тот, кто просто подавал чай.
Машина выехала с больничного двора и направилась обратно — туда, где на пустой сцене всё ещё стоял столик с чашкой и ждал своего зрителя последний акт.

Глава 4. Второй звонок

Театр встретил их настороженной тишиной. В фойе горел всё тот же дежурный свет, но теперь к нему добавились жёлтые ленты ограждения, которые Мещеряков распорядился натянуть у входа. Выглядело это театрально до неприличия — будто декорация к спектаклю «Убийство в старом особняке».
Орлов прошёл в зрительный зал. Там было пусто. Столик с одинокой чашкой сиротливо стоял в луче софита, вторая чашка исчезла — её увезли на экспертизу.
В кармане зазвонил телефон. Орлов взглянул на экран — экспертная лаборатория.
— Слушаю.
— Алё, Алексей Иваныч? Петрович беспокоит. По отпечаткам картина такая.... На осколках — только Ветрова и Горский. На чайнике — ничего, протёрт. На столике — толпа народу, но других следов, кроме сотрудников театра, нет.
— Ясно. Спасибо Петрович.
Орлов убрал телефон и посмотрел на сцену. Убийца был осторожен.
Орлов вернулся в коридор и направился в гримёрку Ирины. Она располагалась на втором этаже, с табличкой «И. Ветрова» и бумажной ромашкой, приклеенной скотчем.
Внутри было тесно. Гримировальный столик с зеркалом в лампочках, диванчик, платяной шкаф, вешалка с костюмами. На столике — баночки с кистями, пудрой, какие-то записочки, приколотые к зеркалу. Орлов подошёл ближе и прочитал:
«Ирочка, ты гений!» — без подписи.
«После спектакля зайди к Полунину» — рукой режиссёра?
«Молоко в холодильнике» — заботливое.
И ни одного «Прости», кроме того, что нашли в кармане.
Орлов открыл шкаф. Платья, пальто, несколько пар обуви. На полке — сумки. Две кожаные, одна тканевая, пляжная. В тканевой он нашёл блокнот.
Обычный школьный блокнот в клетку, замусоленный, с загнутыми страницами. Орлов пролистал. Сначала показалось — записи ролей, текст, пометки режиссёра. Но потом пошли личные.
«Сегодня Горский сказал, что хочет уехать со мной. Я боюсь. Не его — себя. Вдруг это опять иллюзия? Вдруг я опять поверю, а он останется с женой?»
«Полунин вызвал к себе. Говорил про грант, про будущее театра. А сам смотрел так, будто я уже его собственность. Надоело быть вещью.»
«Анна Львовна сегодня странно посмотрела. Как будто знает что-то. Или мне кажется? Она всегда была тихой, незаметной. Но в последнее время часто крутится возле моей гримёрки.»
«Кира Григорьевна опять язвила. Говорит, я роль Маши не тяну. Пусть говорит. Старая ведьма.»
«Паша-осветитель признался в любви. Боже, за что мне это? Ему двадцать пять, он мальчик совсем. Сказала, что у нас разница в возрасте. Он ответил: „Возраст — это цифры“. Пришлось соврать, что я люблю другого. Кажется, он догадался.»
Орлов перевернул страницу. Дальше шли пустые листы. И вдруг — запись, сделанная явно позже, другим почерком, более нервным:
«Я знаю, кто меня ненавидит. Это не ревность. Это что-то старое, тёмное. Сегодня видела её глаза в темноте коридора. Она стояла и смотрела. Долго. Потом ушла. Надо сказать Горскому. Или Полунину. Или написать заявление? Но кому я скажу? Она — призрак. Она — тень.»
— «Она», — вслух повторил Орлов. — Кто?
Он перечитал ещё раз. «Что-то старое, тёмное». «Призрак». «Тень».
Из коридора донёсся шум. Мещеряков кричал на кого-то. Орлов сунул блокнот в карман и вышел.
Внизу, у входа в костюмерную, капитан удерживал за локоть молодого парня в толстовке. Того самого осветителя Пашу.
— Отпустите его, — приказал Орлов.
Паша вырвался, поправил толстовку, посмотрел на майора исподлобья.
— Что случилось? — спросил Орлов.
— Он в костюмерную ломился, — отрапортовал Мещеряков. — Я сказал — нельзя, а он…
— Я хотел забрать свою толстовку, — перебил Паша. — Я вчера там оставил.
— Толстовку? — переспросил Орлов.
— Ну да. Вчера, когда всё случилось, я бросил её на стул и убежал. А сегодня холодно.
Орлов посмотрел на него внимательно. Парень нервничал, это было видно. Но нервничал не так, как лжец, а так, как человек, который боится, что его заподозрят.
— Павел, пойдёмте поговорим, — сказал Орлов и, не дожидаясь ответа, направился в репетиционный зал.
Осветитель поплёлся за ним.
В зале было всё так же неуютно. Орлов сел за стол, указал Павлу на стул напротив. Тот сел, засунул руки в карманы и уставился в пол.
— Сколько вы знали Ирину?
— Два года. Как пришёл в театр.
— Вы были в неё влюблены?
Паша дёрнулся, покраснел, но соврать не решился.
— Было дело, — буркнул он.
— Она знала?
— Знала. Я сказал. Она отказала. Сказала, что я мальчик ещё. И что она… что у неё другой.
— Горский?
— Наверное. Я не знал точно. Но догадывался.
— Вы злились на неё?
Паша поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на обиду.
— Я? Злился? Да я за неё… я бы… — он замолчал, сглотнул. — Я любил её, понятно? Не так, как эти. Не как Горский со своей игрой, не как Полунин со своими грантами. Я просто любил.
— И поэтому решили забрать толстовку из костюмерной? В семь утра, когда здесь никого нет?
Паша побелел.
— Я… я правда оставил. И подумал…
— Что подумали?
— Подумал, что на ней могут быть… ну, следы. Я же там был вчера. В костюмерной. Перед спектаклем.
Орлов насторожился:
— Зачем?
— Анна Львовна просила помочь. Свет настроить в костюмерной, там лампа перегорела. Я заходил на пять минут. А потом… потом эта история с чаем. И я подумал, если мои отпечатки где-то найдут, меня же сразу…
— И вы решили замести следы?
— Да нет! Я просто хотел забрать толстовку, постирать её. Чтобы не привлекала внимания.
— Глупо, — сказал Орлов. — Очень глупо. Теперь вы в списке подозреваемых с потрохами.
Паша сжался, но промолчал.
— Когда вы заходили в костюмерную? — спросил Орлов.
— Перед спектаклем. Часа за два.
— Анна Львовна была там?
— Да. Она лампу держала, пока я лез на стремянку.
— И больше никого?
— Нет. Только мы.
Орлов записал. Потом спросил:
— Чашки видели?
— Видел. На столике стояли. Чистые.
— А чашка Горского? С отбитой ручкой?
— Она отдельно стояла. На полочке. Я ещё подумал — странно, что он её не убирает. Обычно он её домой носил, суеверный был.
— Был? — переспросил Орлов.
— Ну… есть. Живой же, — поправился Паша. — Я думал, он умер, а он, говорят, в больнице.
— В больнице. И уже даёт показания.
Паша кивнул и снова уставился в пол.
Орлов помолчал, потом достал блокнот Ирины и открыл на последней странице.
— «Она стояла и смотрела», — прочитал он вслух. — «Призрак. Тень». Вы знаете, о ком Ирина писала?
Паша вскинул голову, прочитал, его лицо сделалось белым ещё сильнее.
— Это… это она про Анну Львовну, — выдохнул он. — Я видел однажды. Анна Львовна стояла в коридоре и смотрела на Ирину. Долго. Прямо как в стену. Жутко было. Я ещё подумал — что у неё в голове?
— И никому не сказали?
— А кому? Она безобидная вроде. Старая. Костюмы шьёт. Кто бы поверил?
Орлов встал.
— Павел, вы пока посидите здесь. Мещеряков, пригляди за ним.
— А толстовка? — жалобно спросил