Артур Олейников
ТЕОРИЯ ВРЕМЕНИ
Глава первая
Когда перед человеком предстает тяжелая пора в жизни и суровая правда окружающей среды и действительности уже готова расправится с человеком, сознание и разум, включают защитные механизмы и приходят на помощь и могут победить даже самое скверное. Время вдруг как бы остановится и память самыми яркими красками нарисует в воображение, что-то приятное. Так напомнит и скажет, что есть такие мгновения и минуты, которые как бы из самого простого делают человека пусть на короткое время, счастливым. Это может быть что угодно. К примеру, мороженное и лето. Солнце и жара и мороженное. Кому какое нравится, пожалуйста эскимо, оно ломается на зубах и кусочки шоколада с холодной и сливочной молочной массой вызывает на лице и душе улыбку, а кто-то сжимает пальцах пломбир и с восторгом подумает, о том, что первое придет на ум, что откусить кусочек или попробовать мороженное языком или вот фруктовое, для того, кто кусает и глотает сладкий фруктовый лёд это удовольствие. И именно на первый взгляд пустяк как бы перегрузит ваш разум и от банального эффекта с мороженным, память словно карточную колоду начнет тасовать фрагменты то самого времени, когда вы как бы познали время беззаботности и радости.
И как же это здорово, что можно вот так. Вспоминай себе только хорошее и всё плохое попятится, но мне это уже не помогало. Я исчерпал все хорошие и находясь в одиночной камере в тюрьме Новочеркасска и в своем воображении уже съел не один десяток пломбиров и эскимо.
Камера двойник три на четыре метра. Бронь, железная дверь, за ней параша, отверстие в полу вместо унитаза, метр от параши, на другой стороне стены железный стол, намертво вмонтированный в грязный деревянный пол, выкрашенный в коричневую краску. Двухярусные нары, железные ржавые полосы из метала с матрасов который весь побуревших пятнах и маленькое зарешеченное оконце под самым потолком.
Тусклая лампочка больно режет глаза, ты не хочешь и уже не можешь, но снова и снова смотришь на свет, который взывает сначала раздражение, потом боль, но после нескольких дней ты так привыкнешь к этому абсолютно безнадежному свету, что просто начинаешь смотреть на все прищурившись, полузакрытыми глазами.
Мне хотелось только одного курить, но курить, хотелось не от того, что это привычка и страсть, а именно, чтобы хоть на время прийти в себя, сосредоточится и обдумать свое положение. И я закуриваю предпоследнею сигарету, предварительно спрятав последнею сигарету подальше с глаз. Иначе совсем не будет средства и когда наступит последний миг отчаянья у вас не будет поддержке. До тюрьмы я никогда не курил сигарет и именно курильщикам стал в тюрьме в одиночке.
Первая затяжка не с чем не сравнима, она успокаивает и на смену раздражительности приходят покойная мысль и я отчего-то смотрю на железную дверь и представляю за дверью коридор и лестницу ведущую в другую дверь, но это не просто дверь, это дверь в стене тюрьмы выходит на двор, во дворе стена, но за стеной свобода, но такая свобода, которая уже никогда не будет прежней если вы переступили тюремный порог.
Заключенных в тюрьму Новочеркасска доставляли автозаками под самую тюремную дверь, и мне показалось, что тюремная стена упирается в небо, даже еще выше, словно тюремная стена загораживает весь солнечный свет.
И тюремный запах, и дух невозможно описать это какая-то смесь спертого несвежего затхлого запаха из грязного белья и немытых тел заключенных. Тюрьма в России все ровно, что нашатырный спирт может встряхнуть и оживить хоть живого хоть мертвого.
Стены холодного безжизненного тюремного коридора были выкрашены половой масленой краской. Пол бетонный. В интерьере не было ни намека на искусство, ремесло тюрьмы абсолютное погружение в состояния трепета и ропота только словно все и дышит на вас и смотрит и желает знать, способны вы ли на бунт.
Меня заводят в грязный отстойник это место предварительного заключения, перед тем как вас поведут в камеру. Комната в десять метров с раковиной со сломанным краном и парашей. Розетка в стене выломана. Деревянный пол с дырами. Сюда порою как селедку в бочку набивают под завязку заключенных прибывших с этапа. Они ломают деревянные полы и варят чифирь. За решеткой в окне без стекол и рам, которые выставляют на лето, чтобы зеки не задохнулись, сидит кот и грызет хлеб. Тюремных кошек любят и подкармливают. Они приходят в отстойник покормиться, когда он полон людей. Заключенные гладят кошек и котов и вспоминают дом.
Кот не обращал на меня внимание и продолжал есть.
Меня больше часа держат в отстойники, и время кажется вечностью. Тюрьма, как ни одно другое место на свете заставляет вас задумываться и уходить мысленно в себя.
— Какая статья?
Я еще не знаю, какую уголовную статью, и часть вменит мне следователь. В природе вещей общества нет четкого понятия и формулирования моего преступления, и, я говорю деяния:
— Церковь взорвал!
На меня смотрят и не могут понять. Слышат и не верят. Есть то, что не желает укладываться в голове.
— Что сделал? — переспрашивают меня.
— Бомбу сделал!
Бомба это самое страшно природа вещей! Хаос, который никогда не знаешь, чем выльется.
Я не знаю, но люди которые служат и живут за стенками сроднился с тюремными стенами которые призваны подавлять волю все таки могут понять даже непостижимой. И в этом величие тюрьмы. И теперь каждый мой сокамерник, каждое слово, которое в мой адрес скажет каждый конвоир, постовой и корпусной исполняющий обязанности в тюрьме должно быть взвешенно. Убийца обыкновенный в камере спокойный, он уже убил, насильник задыхается от страха, потому что знает, что изнасилую или растерзают, потому что он изнасиловал и растерзал и в конце всего не выдержит и прежде таясь, откроется.
Бомба же взрывается, нарушая природу вещей, при взрыве за углом разобьется стекло, вылетит деревянная рама. В эпицентре взрыва человеку оторвёт части тела. Оторванная нога одного просто испугает, а мать заставит задохнуться от горя, третий просто при взрыве оглохнет, на миг или час и как с гуся вода. Как контролировать хаос? Хаус есть закон нового порядка нового устройства мира, без хауса нет жизни. Жизнь не зарождается в покои.
Со мной нет личных вещей, сумки, которую нужно вывернуть и показать все содержимое и меня просто просят раздеться догола.
Я мешкаю, становится неловко. Первый раз в тюрьме при обыске раздеться перед незнакомыми людьми, предстает невыполнимым. Стесняясь, я раздеваюсь и такое чувство, что вы полностью беззащитны и свами могут сделать все только, что захотят.
Обратно я одеваюсь быстро и прячу глаза. Меня ведут по тюрьме. Я смотрю на все с любопытством, словно на экскурсии в каком-то необыкновенном музеи, еще не понимая, что главные экспонаты в тюрьме это живые люди, что здесь ставят опыты над живыми людьми как над подопытными мышами в лаборатории.
— Какая масса? Красная или черная? — спрашивает меня конвоир.
Я не понимаю вопрос, но интуитивно отвечаю:
— Черная!
И меня закрывают в одиночную камеру. Грязно маленькое окно зарешечено под потолком. Это карантин и сколько он продлиться не знает никто, день два десять, будет смотреть на поведения.
В одиночки я молчу, беру разведенную горячую жижу из кипятка и недоваренной крупы сечки. На железном столе кто-то оставил пластиковую бутылку. Если у вас ничего нет, бутылка это большая роскошь, в нее можно набрать воды. Кружку мне не дали. Пластмассовая тарелка и ложка. Алюминиевую ложку надо добиться. Всего надо добиваться в тюрьме. Второй тарелке тоже надо заслужить. Вам дают одну пластмассовую миску. В обед в нее наливают первое, подкрашенная вода с огромными клубнями не до конца очищенного картофеля. Если быстро проглотили и баланду еще не успели разнести вам надо стукнуть в карман, окошка над замком. Если услышат, и вы ударите злобно, вам откроют и дадут второе ни чем не отличающиеся от первого блюда. Но надо еще эту злобу, где то раздобыть.
Я не стучал. Мне открывали первыми и предлагали второе блюдо, я отвечал, что буду. Есть надо это жизненно важная потребность. В тюрьме прием пищи не просто насыщения организма, чтобы есть это еще и мораль и регулирования нравов. Я ем, потому что мне надо выжить. Все, всё понимают, в особенности, что я сущности все ровно, что бомба, стихия взрывотехника гром среди ясного неба и снова могу взорваться уже сам по себе в любой миг, и через двое суток ко мне заводят первого сокамерника.
Перед входом в камеру он стоит смирно и исполняет приказы.
Пограничник Андрей, убийца. Он поднимается каждую свободную минуту на окно и смотрит на церковь. Окна тюрьмы Новочеркасска выходят на церковь, на купол и залеченный крест.
— Посмотри, церковь! — говорит убийца.
[justify]Я смотрю и словно ничего невежу.
