Дятлов пихая в бок Ларису выволок ее из машины.
— Полегче! — сказал Воронин. — А то нажалуется местным эскулапом. Накапают начальству.
— Да, я только так, чтобы смирно себя вела.
— Оставить!
Лариса Алексеевна спотыкаясь и со слезами пошла туда куда ее вели, с видом словно на эшафот.
— Принимайте! — сказал Воронов доктору как старимому знакомому. Можно было сделать вывод, что лейтенант в больницу ездит как себе на работу и работает санитарам на полставки. — Из церкви! Помещалась! В колокола звонила! Не наша забота!
И полицейские усмехаясь ушли.
Женщина врач в белоснежно халате посадил Ларису на стул посреди большой комнаты приемной, а сам стал немного вдалеке. Чернявая медсестра за столом стала записывать. А крепкая санитарка с руками по швам смотрела, не мигая, словно не живое изваяние.
— Что с вами случилось? — ласково спросила Скворцова.
— Ничего не случилось! — ответила Лариса Алексеевна.
— Ну как же ничего! Почему тогда вы здесь?
— Не знаю! Я ничего плохого не сделала!
— А полицейские, говорят, что в колокола звонили.
— Звонила!
— Зачем?
— Не знаю. Давно себе представляла.
— Ну, хорошо! Ваша полное имя отчество и фамилия.
— Пастушенко Лариса Алексеевна.
— Год рождения?
— Одна тысяча девятьсот шестьдесят первого.
— Замужем?
— Нет в разводе!
— Дети есть?
— Есть сын!
— Хорошо! — сейчас санитарка вас проводит в палату и вы отдохнёте.
Санитарка ожила и сделала шаг навстречу Ларисе.
Лариса Алексеевна попятилась.
Санитарка взяла Ларису за руку и потащила за собой.
Ларису привели в какую-то комнату и приказали раздеться догола.
Женщина смутилась и замешкалась.
Санитарка разозлилась и стала прямо стягивать с Ларисы одежду.
Раздела и дала старый весь потрёпанный халат и резиновые тапочки от разных пар и размеров.
Палата куда привели Ларису была с низким потолком грязной и переполненной женщинами разного возраста от молодых до дряхлой старухе с немытыми растрёпанными длинными и седыми волосами.
Больные смотрели на новенькую безразлично.
Ларисе указали на железную койку в проходе.
— Сиди и помалкивай! А то получишь у меня! — сердито сказала санитарка.
Лариса не подчинилась. Она впала в исступление.
— Мерзавцы! — выкрикнула Лариса и бросилась на санитарку с кулаками.
Силы были не равны. На помощь санитарки на удивления Ларисе пришли сами же больные, которые должны были заступиться, но нет. Стали ее крутить и намертво привязали к койке. Лариса долго билась и пыталась освободиться, но выдохлась и затихла, и только тихо вздрагивала.
Через несколько дней под воздействием лекарств моя мать стала инвалидом, так может быть под воздействием тех препаратов, которые вам противопоказаны связи с вашей врожденной физиологией. Психиатр так и остался, как и двести лет назад все равно как средневековый варвар врач, который делает и переводит над пациентом эксперименты и опыты. В психиатрической больнице прежде назначают лекарства и следят за реакцией организма и не берут анализов, никто не знает не врач и тем более несчастный пациент как то или иное лекарство повлияет на ваш рассудок и мозг, психиатрия — это вечный поиск и противостояние тому, что не известно и скорее всего так и останется тайной.
И время моей жизни разделилось, но не до и после, а только после. После того, что сделали с моей матерью. И теперь находясь в тюрьме я не боялся именно по воду своего деяния. Может показаться, что, если человека осудили по той или иной уголовной статье, суд четка регламентирует его положение в тюрьме, но так хочет суд, именно что хочет и так устроен, но людям, которые будут делить с вами хлеб и воду многие годы важно, за что как и почему. Вот именно, что как убил, за что убил, кого убил, а ни то, что убил! Следствие и суд могут публично объявить и заклеймить человека в изнасилование, но человек может быть и жертвой. Как бы не опровержимые доказательства позволят лишить человека свободы, но в тюрьме люди разбираются и выясняют истинные доказательства, потому что твоим сокамерникам это важней чем суду. Тюрьма то место, где ты не сможешь претворится до конца и рано или поздно тебя и твою лож раскроют.
И поэтому зная, за что и почему я совершил преступление меня не страшила неизвестность, которая откроется мне за новой тюремной дверью.
Я честно признаюсь, что ожидал чего угодно, но только ни снова одиночной камеры. Я понял, что одиночка для этого и призрачна в тюрьме, чтобы человек оставшись собой наедине начинал снова и снова представлять и тот мир, который привел его в тюрьму и привыкал к одиночеству, когда к нему, как только он смог найти способ постоянно не прокручивать время прошлого рисуя из него картины бедующего, ошеломить его новым соседом по камере.
Я осмотрел камеру. Она была больше камеры карантина, но тоже не общая камера. На две двухярусные шконки. Так все чисто, над железным столом деревянный антресоль с резными дверцами. Матрас, подушка в наволочке и темное одеяло, старое и потрёпанное, но шерстяное и чистое пусть и без пододеяльника.
Я поставил кулек с передачей на стол и сел на железную лавку. На мгновение я словно, провалился и ничего не видел вокруг и не о чем не думал, но только короткое время. Но вдруг я стал думать именно об одиночестве в целом, не в том одиночестве, что превращается в уединение, что есть радость для души для современного человека, а именно одиночества. Я вдруг понял, что тогда в то время, я был одинок, одинок как человек, который совершивший идейный поступок, а каждая идея увенчавшиеся делом, требует обратной связи с обществом так как она есть социальное действие. Меня не поддержали или не разгадали мое настроение пред моим манифестом и актом. Единственный кто из моего окружения понял, что я на пороге что-то страшное был Бабанский Сергей Дмитриевич. Нет, я гремел громом каждому встречному и поперечному, что мою мать насильственно удерживают без суда и следствия психиатрической больнице и тем более, о том, что решил взрывать церковь. Даже родственникам, которые жили в разных частях страны я не сообщал и близким друзьям я тоже не говорил. Я знал, что в этом нет смысла. Именно в том не была для меня практической пользы, в их них вздохах и проклятьях, они были бессильны. Но у меня был такой круг общения, в котором я хотел узнать и настроение, и отношение к реальной действительности в России и вообще видел единомышленников. Это была правящая элита страны, при чем из всех крупнейших социальных классов. Политики и крупный бизнес, генералы и министры и депутаты, имеющие отношение к самому близкому окружению первого лица страны. Но наступал такой момент, что рано или поздно как бы в тесном круге всегда появляясь новые люди, которых рекомендовали или приводили с собой прежнее. Так попал в этот круг я. Умные люди понимали, что это делается для того, чтобы когда настает момент, что информация и мысли круга этих людей преставали выходить из круга компании и не доходили до выше стоящих преимущественно спец служб.
[justify]Деревянный сруб Бабанского стоял на реке Маныч и своим не привычным видом по отношению к местным казачьем мазанкам казался местным необыкновенным миром. И были такие кто мечтал, спалить дотла московский сруб. И дачи иногда горели как однажды, подожгли баню Бабанского. Но когда Сергей узнал, что поджигатель ребенок, он не подал заявления в полицию и спокойно возвел новую баню. Сергей был хорошим человеком именно, что сердечным. Мне на всю жизнь запомнилась как он держал за руку младшую дочку, ребенок для него было самое важное и главное явление в жизни, такое которое не имеет быть права оскорблено. И он может лучше других понимал, что, если ребенок встал на приступный путь в этом виновато общество и взрослые которого этого ребенка унизили или не взяли в расчет, что ребенок может мыслить и страдать от равнодушия и цинизма взрослых. Но местного не могли этого понять за высоким забором Сергея, неместный значит чужой. Даже Диков Вова, проживший в хуторе тридцать лет был их врагом в первую очередь, потому что именно Диков собрал всю это общество со всей России. Сначала это было не специально. Но когда-то Вова оказался на Маныче в лице помощника егеря это должность в России приводит к тому, что вы
