— Я здесь самого утра на ногах! Мне семьдесят, я тебе бабки гожусь. Молокоотсос! Туалета нет! В комнате ожидания как селедки в бочках, открывай, я сказала! Увиделась!
— Сядьте на место!
— Я сказала открыть! Я жила всю жизнь по вашим законам! — и женщина заколотила стальную дверь кулаком с такой силой, что гром раздался на всю тюрьму и все затрещало.
Женщина не останавливалась, колотила и била, это был, словно разбуженный вовремя спячке медведь, у которого не становись на пути, раздерет в клочья.
Все всполошились и сбежались. Попятились и открыли.
Бабушка посмотрела на меня в последний раз в жизни, я сжимал зубы и кулаки. Бабушка была словно довольна, так, когда свершила самое важное для своего ребенка, наконец, то сделала для него больше чем накормить, собрать в первый класс, сыграть свадьбу. Открыла, что ты унаследовал от своих предков по праву рождения, бороться, бороться до самого последнего.
Возвращаюсь обратно в камеру злой. Иду уверенно и сжимаю кулаки. Сопровождающий сотрудник это понимает, и тоже начинает проявлять жёсткость, его слова, стоять, к стене, теперь больше не указывающие, а грозные и мы вместе словно приговоренные и только ждем, чтобы скорей я оказался в камере.
В камере меня встречает один пограничник.
Яшу вывели. Так случается и так может быть задумано, когда вы особо опасный преступник и под следствием всё так сделано, чтобы у вас не возникало спокойствие и не устанавливалось в сознание, привычной картины, которая может вас успокоить. По замыслу тюрьмы вы всегда должны испытывать неудобство и быть взвинченным, чтобы быть готовым к тому, что, если вы вздумаете бунтовать, вас можно было подавить и, чтобы все были к этому готовы.
Передачу приносят спустя несколько минут. Двери не открывают и кульки с продуктами протягиваю в карман для приёма пищи. Дают расписаться, в конце листка, где расписан каждый продукт и названия вещей, если они есть в передачи.
Вы не успеваете прочитать и не знаете, что есть, а чего нет и начинаете смотреть. Но это не тот случай, когда если это долгожданный подарок и вы с восторгом открываете коробку с вожделенным.
Я как-то трагично и в тоже время бережно доставал каждое, что мог собрать для вас родной человек. И каждый кусочек, каждый сверток становиться для вас словно знак и память о доме.
Я растерялся и на помощь пришел сокамерник, у которого был опыт.
— Колбасу надо повесить на решку! — подсказывает пограничник. — Декабрь все-таки. Так дольше не пропадет. Печенье, масла, сгущенка. Я торт умею.
Пограничник останавливает жадный взгляд на сигаретах. Бабушка знает, что я не курю, но все ровно передает сигареты, зная, что в тюрьме сигареты пригодятся даже некурящему. Несколько пачек. Одну пачку я даю пограничнику, другие прячу.
Едим. Сразу, что есть самое вкусное, сыр с колбасой. От насыщения продуктами, которые не видел и не пробывал долгое время, настаёт расслабление и как бы умиротворённость, вдруг может показаться, что нет ничего страшного и вот еще немного ты ко всему привыкнешь, но через полчаса, стук в дверь и слова за дверью.
— С вещами на выход.
— Кто? — расстроенно спрашивает Андрей, он уже сроднился о мысли, о продуктах и сигаретах, что можно будет есть в вдоволь.
— Обои!
Андрей нервничает и говорит, чтобы я молчал в той камере, куда нас приведут, он будет говорит и все устроит, но его надеждам не суждено было сбыться. Нас разводят в разные камеры.
Глава вторая
Время есть процесс и явление, которое живет и будет жить всегда и только одному времени подвластна принимать абсолютно любые формы. Но сам процесс можно и нужно научиться формировать зависимости окружающей среды и потребности. В прошлой жизни я был никем, простым обывателям, но случилось так, что я стал иметь права на мятеж. В церкви, в которой меня крестили в неурочный час, когда это было не положено ударили в колокола и в церкви случился переполох.
Прихожане сначала не поняли и в умиление закрестились. Жилистый старик батюшка Александр застыл и вдруг его лицо исказил испуг. Таинство святой службы расстроилось, и он не понимал причины. Молодой вертлявый дьяк с жидкой бороденкой побежал, расталкивая баб и мужиков к двери, ведущей на колокольню. Двери были заперты с обратной стороны. Люди, испугавшись, высыпали на церковный двор и увидели Ларису на колокольне. Прежде сгорбленная седая женщина, сняв платок снова и снова била в колокола. Для всех предстала такая картина, что она била в набат.
— Богохульница! Уймись сатанинское племя! — закричал не своим голосом дьяк. — Прохор, разберись с дверью!
Позвал дьяк церковного сторожа.
Пыхтя и спотыкаясь, сторож прибежал с ломом в руках и стал ломать двери на колокольню.
— Полицию бы вызвать! — шепнул дьяк батюшке Александру.
Батюшка в испуге посмотрел на расторопного дьяка.
— Провести ее не мешала бы! — пояснил дьяки и, не дожидаясь ответа, побежал звонить в полицию.
Батюшка промолчал и согласился, что надо принять меры и дьяк молодец.
У Бога и всех святых на виду сломали дверь и устремились на колокольню.
Наотмашь с размаху сторож ударил престарелую женщину по спине, а какой-то мужик, из прихожан больно выворачивая руку поволок Ларису с колокольни.
— Отпустите! Я не нарочно! Не хотела никого обидеть! — плакала женщина.
— Молчи! Преступница! — многозначительно сказал сторож Прохор и снова беспощадно огрел тяжелым кулаком Ларису по спине.
Лариса сидела на голой земле и, закрыв лицо руками горько плакала. Ей не давали подняться. Ее обступили со всех сторон, чтобы не сбежала.
Слезы раскаянья не производили ни на кого жалости так, что какая-то баба пнула Ларису больно нагой.
И только ребенок девочка пяти лет вдруг зарыдала:
— Не бейте бабушку, — выкрикнула дитя, растирая слезы кулачками.
— Помалкивай, молоко на губах еще не обсохло! — крикнула в ответ злая баба и еще раз пнула Ларису.
Полицейский уазик приехал скоро. Высокий сильный кровь с молоком мужчина в форме, ухмыляясь, подошел к толпе. А за ним еще один — толстый и низкий. Он фыркал и вздыхал и размахивал резиновой дубинкой.
Дьяк с подобострастным лицом стал вертеться перед полицейскими и злобно нашёптывать.
— Гадость! Службу нам испортила!
— Разберемся!
— Пятнадцать суток ей! На одну хлеб и воду!
Высокий лейтенант посмотрел на Ларису и сказал:
— Расходитесь православные!
И сержанту:
— Позаботься!
— Наказать бы! При всем честном на роде. Чтобы другим неповадно! — распинался дьяк
— Сделаем, — сказал толстяк в форме и ударил Ларису дубинкой по ноге. И схватил женщину за руку и потащил в уазик.
Лариса стала упираться, а толстяк, не колеблясь, стал отхаживать ее дубинкой.
— Наручники! — выкрикнул лейтенант.
Дьяк довольный потирал руки, а мою маму бедную и избитую под покровом святых стен в наручниках из церкви увозила полиция.
Конопатый шофер полицейский усмехнулся, когда толстяк Витька Дятлов напарник в очередной раз дал Ларисе дубинкой по ребрам и спросил у лейтенанта:
— В отделение?
— Еще не хватала, — ответил лейтенант Воронин. — Мне начальство за такой подарочек выговор влепит. В психиатрическую. В Ковалёвку гони.
— Отпустите! — плакала Лариса. Ей было обидно и горько.
— Поздно, матушка! — рассмеялся Витька Дятлов.
— Да! — поддержал Воронин. — Бог — смирение любит. Нагрешила — отвечай.
[justify]Хутор Ковалёвка был за городом и был знаменит большой областной психиатрической больницей, куда
