— Спасибо, всем присутствующим! — серьезно сказал я.- Время проведенное с вами, пошло на пользу. Вы укрепили мои намеренья. Пути назад нет! — сказал я и вышел.
Стояла безоблачная, яркая звездная ночь и звезды на небе были рассыпаны, вот словно что так как говорил Чехов, алмазами. Тогда я первый раз, как то по особому посмотрел на небо, так как никогда не смотрел на ночное небо и звезды. Через звезды покой на земле, завещал и прописывал всем знаменитый врач и писатель, но вдруг я понял, что вот эти звезды над головой и это небо, может и есть ключ к спасению, только не к покою, а к чему-то вообще еще запредельному и неведомому человечеству. Но как разгадать? Я не знал как, но понял, что жизнь откроет путь если ты на него вступишь.
Я не хотел возвращаться к Дикому, не к кому. Была ночь, до города сто километров, думал просто бродить до утра, а там решу, но услышал голос за спиной.
— Артур!
Я оглянулся на меня смотрел Зубков. Дядя Юра как я его звал.
— Пошли ко мне, сказал Зубков.
— У вас Тетя Надя с дочкой.
— Они уехали вечером. Пойдем.
Мы едем. Зубков накрывает стол. Улыбается и вдруг сердито говорит:
— Я хотел огреть тебя по голове первой подвернувшийся бутылкой!
— Может быть было надо?
— Может быть и надо, но вот ты сказал про идею!
— Ленина вспомнили? — улыбнулся я криво.
— Не совсем, ты сначала сделай, что-нибудь подобное как Ленин, потом поговорим! Не дорос еще!
— Понял, идея равенства и братства?
— Да! Пей! Нечего больше не говори!
И Зубков старше меня на двадцать лет и знает, что бывают такие моменты, что надо напиться, вот именно прямо до беспамятства, чтобы потом проснуться и, может быть, мучаясь физически забыть и оказаться от кардинальных и решительных планов. Это, с одной стороны, но Зубков понял, что я не откажусь, значит надо просто напиться, чтобы перезагрузить разум.
Я быстро накачался и был оправлен спать. Но и тогда не мог заснуть и в полу пьяном бреду услышал голос Сергея Бабанского.
— Юра прости, что без приглашения! — сказал Сергей. -Никогда у тебя не был.
— Я понял прежде далеко, наверное, было. Все не получалось, десять метров друг от друга дома! — по казачье прищурился дядя Юра.
— Но теперь ведь получилось?
И я услышал шаги и как открылась дверь. Зажегся свет.
Сергей сначала стоял и смотрел на меня с какой-то болью на сердце. Но увидев, что я приподнялся на постели, первым сделал шаг навстречу и лицо его озарилось надеждой.
— За апельсинами пришел? — злобно приветствовал я человека, который хотел протянуть мне руку помощи.
Сергей вздрогнул, и страшная скорбь отразилась в его глазах.
В туже секунду он и я поняли разговора не выйдет. И он вышел молча, словно в трауре и я смотрел ему вслед. Это так меня поразило тогда и вырезалось в память, что теперь в одиночной камере, я думал, что ведь он Сергей мог все исправить, но я не захотел, именно, что не захотел, потому что понял, угадал, что Сергей не мог меня поддержать в смысле поступка, он помог бы и непременно помог, деньгами, связями, помощью в лечение матери, всем, но не взрывом церкви.
Да у меня был и может быть еще и остался единомышленник, но только в созидание, но церковь уже была взорвана, и я выбрал свой путь, что же тогда была пенять на себя, иди, это единственно что тебе остается.
Глава третья
От напряжения не зная, чем себя занять, я начинаю рыться в пакете с передачей, я не хочу есть, я, не думая, просто машинально, словно в этом потребность организма нахожу пачку сигарет, открываю, беру спички, которые также предусмотрительно положила бабушка в придачу и закуриваю первый раз в жизни по-настоящему. Это не так как в детстве, когда дети за школой вдыхают едкий и противный дым и считают, что они приобщаются к взрослым и их взрослой жизни, а когда это осознавая потребность нервной системы оказавшись в экстремальной среде.
К моему удивлению, я не кашляю и каждая новая затяжка, как берег в дали для утопающего, еще затяжка, еще ближе к берегу, еще затяжка и словно берег можно достать рукой. И собираюсь с мыслями и хочется думать о чем-то значительном и как все получилось.
Я решаю взорвать церковь, не дожидаясь выписки матери из больницы, чтобы был наглядный пример, что полиция обошлась с моей матерью как бесчувственный и циничный орган правления, а Минздрав в лице психиатров сделались палачами превратив мою мать в инвалида.
Я не живу дома, и переезжаю, а именно в хутор Александровка Аксайского Района к старинному приятелю и мужчине моей бабушке. Александр Закаблуков её последняя любовь. И одинокий старик принимает меня с радостью.
Живу у Закаблукова. Целый день пропадаю на Дону. Я шукаю рака на мелководье и в камышах. Рука цедит ил и вдруг в палец впивается клешня. Я терплю и другой рукой хватаю и вытаскиваю из воды крупного голубого донского усача. В хуторе Александровке особый Дон исконный и дикий как может быть триста лет назад, рак здесь крупный, но его не много. За то великое множество речных ракушек моллюсков. Их собирают дети и пекут на костре.
Через три часа два десятка раков я варю с укропом и солью.
Закаблуков радостный и светлый словно помолодев, ест донской деликатес и говорит:
— Спасибо! Забыл какие они раки на в кус! Ноги совсем не слушаются.
Закаблуков офицер служил в германии, окончив знаменитое училище связи. Он прослужил считанные годы и его комиссовали именно из поэзии и чудных взглядов.
— Мы не знаем, что он от нас хочет! — сказали однажды солдаты Закаблукава.
Молодой офицер вместо муштры и нарядов читал им Есенина.
И сам дядя Саша был поэт.
После раков вечером мы выпили водки и Закаблуков, словно прочитав мое настроение и помыслы прочитал из своих:
Мы рано выбросили парус,
Не потому что трудно кораблю,
А потому что мало плыть осталось,
Душа не подчиняется рулю!
В хуторе есть маленькая библиотека. Я записываюсь и беру стихотворения Пушкина.
Из всего многообразия поэзии Великого русского поэта мне врезается одно, так что пробирает всего до костей, и я заучиваю эти горькие и страшные строчки наизусть.
Паситесь, мирные народы!
Вас не разбудит чести клич.
К чему стадам дары свободы?
Их должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич.
В ночь пред взрывом я засыпал и думал о бабушке. Она без мужа воспитывала троих детей, меня своего первого внука она считала, за родного ребенка. Работала в торговле в большом кафе, где были столы, и мужики после работы собирались промочить горло опрокинув стакан с портвейном. До глубокой ночи женщина стояла за прилавком и носила из подсобки тяжелые ящики, сотни ящиков за смену, приходила домой и без сил валилась замертво.
А соседи писали в милицию, что такая сякая, без мужа трое детей, а они у нее сыты, квартира в коврах и в хрустале, что должны умереть с голода, пойти по меру, а так нет жируют. Еще страшней, что соседи нашёптывали детям, о нашем богатстве, записывали нашу семью в предатели и словно подговаривали отомстить. А Зинаида Яковлевна не чаяла во мне души и отдавала мне все самое лучшие, в тайне мечтая, чтобы я походил на нее, крепкую дородную женщину. И ее мечта была кем-то исполнена, и я пошел в сибирскую породу. Крупный и сильный, а поначалу был болезненный и чахлый.
— Это он армянскую кровь, отхаркивает, — говорила Зинаида Яковлевна. Потому что бросили! Ну и пусть! Сами виноваты. Вырастит, будет русский богатырь!
[justify]А пока я был тонок и в семь лет не дотягивал ростом и силой сверстников. Только какая-то прямо совсем не детская
