Туда и обратно. Глава VII
Не откладывая на потом, Спицын сразу из переговорного пункта позвонил на дом старшему товароведу и изложил тому полученное распоряжение. Федор Терентьевич малость посетовал на превратности снабженческой участи, но в то же время заметил, что на сей раз судьба благосклонна к инженеру – возникший казус разрешился без запинок. Старичок, сославшись на неотложные дела, обещал подъехать на завод в пятнадцать тридцать, иначе никак не получится, тогда и вернет доверенность и накладные…
Если признаться, то Валентин даже обрадовался шансу хоть на пару часов разредить чреду служебных обязанностей и опять стать частной фигурой. Да и отправиться сегодня восвояси, точнее в Ливны, выходило не с руки. День уже потерян, а ночевать неведомо где и неведомо как легкомысленно. Санька тоже согласился – выезжать следует завтра поутру, чтобы без спешки к вечеру доехать до орловской глубинки.
К тому же представился благоприятный случай выполнить обещание Галингер – побывать на братской могиле и поклониться жертвам нацистских палачей. Санька не возражал прокатиться до Вознесенского кладбища. Напарники развернули помятый туристический проспект, чуток поколдовали над картой города и выбрали короткий маршрут.
Время к полудню, дала о себе знать утренняя сухомятка – в животах приятелей надсадно урчало. Заехали на Центральный рынок, машину оставили на вчерашнем месте возле пятьдесят третьего дома. Рыночная забегаловка встретила гулом нетрезвых голосов завсегдатаев, бочковое пиво из «крантиков» лилось рекой. Валентин не стал соблазнять водителя, хотя и хотелось сдуть ядреную пену над кружкой «Жигулевского» . Суп харчо и жирные котлеты с гречневым гарниром запили двумя стаканами компота из сухофруктов. Одним словом, пообедали подходяще.
На сытый желудок и ехать приятно. Да и «газик» не капризничал… Инженер попросил шофера тормознуть у стоящего в строительных лесах храма на Красноармейской. Случайный прохожий пояснил, что это памятник архитектуры – Казанско-Пятницкая церковь. Валентину приглянулся явный пример классицизма с полуколоннами по периметру. Дорога шла под уклон, двигались неторопливо, всматривались в перспективу проулков, опасаясь пропустить поворот к кладбищенским вратам.
Но вот и выкрашенная известью арка ворот, сквозь раскидистые липовые кроны белесо проглядывает колоколенка с тонким шпилем – действующая Вознесенская церковь. Братская могила, согласно путеводителю, расположена на противоположной стороне погоста. Пришлось объезжать привольно раскинувшееся кладбище с западной стороны. За решетчатым цементным заборчиком – в ядовитой зелени утопают могильные кресты и неяркие надгробия советских времен. Пышные дореволюционные памятники, видимо, сгруппировались в центральной части у церкви.
Кладбищенская ограда на очередном повороте внезапно прерывается, то ли фасонные секции закончились, то ли городской некрополь разросся и перешагнул прежнее цивильное ограждение. Впереди тупик, асфальтированная дорога замыкается невзрачной частной застройкой. Теперь стало понятно, вероятно, прессованный забор убрали с задачей архитектурно завершить территорию возле мемориального комплекса.
Они покинули кабину автомобиля и подошли к распластанным бетонным ступеням, посредине которых на подиуме из полированного розоватого гранита лежит черная мраморная плита с четко-выгравированным построчным текстом:
«Здесь захоронено
130000
советских граждан,
зверски замученных
немецко-фашистскими
захватчиками,
1941-1943»
Вокруг обилие траурных венков из организаций города, лежат недавно принесенные розы и алые гвоздики.
Валентин с Александром молча склонили головы над памятной плитой, погрузившись в сокровенные думы. Затем Валентин бегло изложил водителю предысторию мемориала, изложенной Фирой Марковной и дополненной прочитанной статьей туристического проспекта.
До войны на территории нынешней городской больницы размещалась Школа младших командиров пограничных войск НКВД. После оккупации Рославля в августе сорок первого года немцы организовали здесь транзитный лагерь военнопленных «ДУЛАГ-130». На протяжении двух лет в лагере содержалось не менее ста пятидесяти тысяч узников. Условия жизни пленных донельзя катастрофические. Люди умирали от голода, холода, болезней и расстрелов, смертность достигала трех-четырех процентов в день. В зимние месяцы ежедневно умирало от четырехсот до шестисот человек. Трупы узников свозили в южную часть Вознесенского кладбища, где закапывали в специально прорытых рвах длиной до сорока метров, укладывая в ряды слоев. Чрезвычайной комиссией по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков было обнаружено на этой территории сорок семь массовых захоронений. Сто тридцать тысяч советских военнопленных навсегда остались лежать в рославльской земле.
Суровым памятником безвременно погибшим советским солдатам, по воле судьбы оказавшимся в фашистском плену, предстает этот удивительный мемориал, размещенный на просторной кладбищенской аллее. Валентин в полной мере оценил неповторимость сооружения. На протяжении полутора сотни метров на зеленом газоне промеж мощеных плиткой дорожек длинной ломаной полосой тянутся выбеленные бетонные блоки. На изломах линии массивная стена словно переворачивается, образуя перевитый серпантин. В нескольких местах тот обрывается – аллегория прерванной жизни. В начале конструкции, за подиумом с мраморной плитой две стелы. На ближней в форме менгира выбиты цифры «1941–1943». На следующей плоской наклонной плите строки Михаила Исаковского:
«Куда б ни шел, ни ехал ты,
Но здесь остановись,
Могиле этой дорогой
Всем сердцем поклонись…»
Валентин с Санькой медленно бредут по гладкой тротуарной плитке, останавливаются в местах разрыва серпантина, оглядываются назад, восхищенные масштабами конструкции. У последнего разлома высится тесанный мегалит, на шершавой боковой поверхности ступенчатой лесенкой выбиты стихи:
Я знаю, никакой моей вины
В том, что другие не пришли с войны,
В том, что они – кто старше, кто моложе –
Остались там, и не о том же речь,
Что я их мог, но не сумел сберечь –
Речь не о том, но все же, все же, все же...
Под горестными словами рельефная имитация подписи Александра Трифоновича Твардовского.
Вот так… И напарникам нечего сказать, нечего добавить к увиденному. Дойдя до окончания траурной аллеи, парни, испытывая неловкость, вызванную собственной житейской суетой и душевной праздностью, застыли в раздумьях. На них спустилось неуловимое просветление, что требуется сделаться лучше, соответствовать памяти погибших сограждан. Как живут теперь, так прозябать больше нельзя… Здорово бы измениться, только как?.. Постояв с минуту, не сговариваясь, приятели двинулись в обратную сторону. Уже не было желания разглядывать окружавшие мемориал надгробия, не хотелось подойти к затерявшейся среди густой зелени белесой церквушке.
До половины четвертого оставалась еще уйма времени. Валентин считал расточительным провести эти полтора-два часа в тупом ожидании встречи со старшим товароведом. Желательно бы прокатиться до парка на кольце, пройтись по аллеям сквера, увидеть Памятник воинам Западного фронта – на пьедестале высится танк Т-34. Туристический проспект информировал, что тридцать четверка установлена девятого мая шестьдесят восьмого года на том месте, где 25 сентября 1943 года состоялся первый митинг в честь освобождения Рославля от немецких оккупантов. Потом следовало бы зайти в краеведческий музей, что рядом, через дорогу близ парка. Ну а затем… пройтись метров двести и полюбоваться панорамой бывшего Преображенского монастыря, основанного еще при Иване Грозном. А если повезет, то проникнуть на территорию обители и уж там детально рассмотреть старинные постройки.
Но апатичный Санька заявил, что никуда больше не поедет, хватит, намотался. Но что поделать с нелюбознательным водителем.
– Довези хотя бы обратно до центрально рынка. А рядом в парке культурно отдохнем на скамеечке. А хочешь, сходим в универмаг, может чего и прикупим, если понравится, – попросил Валентин в надежде, что самостоятельно, без водителя, дойдет до намеченных целей.
– Так и быть, – согласился шофер и язвительно добавил. – Только сам ступай в парк сидеть на лавочке, – и завершил устало, – а как по мне, лучше полежать в кабинке на мягком сиденье, не выспался ни хрена, усну за рулем…
Инженер согласился с водителем – пусть малый с часок продрыхнет, не беда, и подумал: «А Санька, видимо, надеется вечером уехать из города?.. Да, губа не дура… Только ни куда сегодня не двинемся, будем ночевать в Рославле».
Оставив водителя сторожить «газик», Валентин за пять минут, в два броска, добрался до парка культуры и отдыха. Парень чуточку утомился и решил, как обещался Саньке, побездельничать на садовой скамейке, намереваясь только перевести дух и тронуться дальше. Но едва присел, в глазах возник мемориальный комплекс на Воскресенском кладбище, а вокруг него по бокам – ржавые кресты и серые под мрамор надгробья.
На душе вдруг заскребли кошки, и сделалось тоскливо и одиноко. Пронесся рой смутных мыслей, пытавшихся зацепиться за нечто нужное, необходимое только тут.
И Валентин вспомнил себя семнадцатилетним юнцом, оказавшимся на похоронах родного отца. Да-да, отца – не жившего с ними, ушедшего к другой, когда сыну исполнился годик. Валька, как ни странно, не знал этого человека, видел один раз, да и то не в полном обличье, а только брюки кофейного цвета с манжетами.
Мальчик с бабушкой Ларой направились в клуб, по дороге с ними поравнялся мужчина, говорил непонятные вещи, а затем быстро ушел вперед. Валька тогда еще карапуз, и, естественно, взор ребенка выхватил только бежевые штанины незнакомца и больше ничего. Бабушка потом рассказывала о той нечаянной встрече с отцом, который якобы обещал купить мальчишке гостинец, «но обманул подлец, трусливо скрылся».
Траурная процессия завершалась. Близкие по одному подходили к гробу, прикасаясь губами к испещренному знаками венчику» на лбу усопшего, к иконке на погребальных пеленах. Иные же торопливо склоняли головы в скорбном почтении и неуклюже освобождали место другим. Валентина подтолкнули в спину и велели выполнить положенный ритуал. Парень согнулся над ликом покойного и сделал вид, что поцеловал бумажную полоску с письменами. Лик же мертвого не запечатлелся в памяти, осталась только одна таинственная бумажная лента.
Затем чужие женщины в черном говорили участливые слова, обещая то ли поддержку, то ли иные блага, но Валька не слышал утешительниц, возобладало одно желание – скорей покинуть кладбище.
На поминки они не пошли по понятной причине со стороны матери, а Валентину завтра предстоял выпускной экзамен по литературе. Спасительная отговорка – нельзя расслабляться в столь серьезный
|
