Туда и обратно. Глава VII

      Но хмарь скверного настроения внезапно развеяли веселые звуки детских голосов, шумливо гомонящих за пожелтевшими кустами рогоза. Ноги вынесли на пологий песчаный бережок, служивший пляжем для бойкой окрестной детворы. Ребятишки самозабвенно плескались в мелководном лягушатнике, взбитом до пены. Накупавшись до гусиной кожи, троица явных дошколят, сидя на корточках, кутались в накинутую на тельце одежонку. Согреются глупыши и опять полезут в уже стылую воду. На пригорке с проплешинами истоптанной травы-муравы парни постарше азартно гоняли футбольный мяч. Нашлась и парочка гавриков, уединяясь, цедили одной на двоих цигаркой. Легкий озерный бриз подхватил едкий запах дешевого курева. И тут раздался зычный женский окрик.
      – А вот поймаю, уши обоим надеру! Ишь, раскурились тут бесстыдники... Специально матери расскажу, пусть вздует как следует! 
      Мальцов сдуло как ветром.
      Хранительница подростковой непорочности, помимо трубного голоса, имела дразняще пышную фигуру и миловидное личико, не тронутое косметикой. Купальник в красный горошек нисколько не скрывал, а наоборот, подчеркивал аппетитное тело женщины. Груди, напоминавшие пятикилограммовые дыни «Колхозницы», готовы перелиться через вырез лифа, полные бедра и выступающий округлый живот вызывающе жаждали тактильного контакта. По виду лет сорока пяти, матрона располагала магнетической внешней харизмой, свойственной красоткам в гламурных журналах. Особ притягательных, но, увы, недоступных. Стало неловко пялить глаза на стати женщины, да и та уловила страждущий взор Валентина и улыбнулась парню чуть-чуть, словно невзначай. Товарки кокетки – троица дам бальзаковского возраста, уже нетерпеливо звали подругу. Устроившись на пляжных одеялах, приятельницы, принимая солнечные ванны, видимо, совмещали отдых с обсуждением насущных бабьих проблем.
      Медленно повернувшись, женщина, зазывно покачивая тяжелым задом, направилась к подругам. Утопающие в рыхлом песочке ноги, удерживало невидимое вервие, мешая отвергнуть неизвестного мужчину. 
      Несмотря на бросающуюся в глаза разницу в летах, инженер явственно ощутил влечение к незнакомке. Парень не считал себя геронтофилом, но очарование зазывного тела «прелестной фемины», как выразился бы поэт серебряного века, даже бесчувственного истукана не оставит безучастным.
      – «Ах, какая женщина, ах, какая женщина – жаль, не моя...» – промелькнула огорченная мысль.
      И вдруг, словно почувствовав зазывные флюиды, излучаемые молодым человеком, дамочка оглянулась и выразительно покачала головой. Мол, извини – не судьба…
      И Валентин безотчетно кивнул в ответ, и даже рука дернулась в потуге на прощальный жест, но парень вовремя одумался и потупил потерянный взор.
      «Вот и разошлись, как в море корабли, два горьких одиночества», – с досадой подумал Спицын, по наитию сочтя женщину тоже несчастной. Но скорее обратное, у той семья, любящий муж, судя по ухоженности дамы, не чета Валентину – состоятельный человек.
      Парень развернулся и пошел прочь, подавляя в себе муторные позывы вожделения.
     
      И тут пришла на помощь ожидавшая в сторонке память, раскопав в глубине собственных недр пикантный случай, бывший у Валентина в далеком детстве.
      Однажды летом соседские ребята затеялись ловить рыбешку в окрестном пруду с помощью самодельных простеньких верш. Эти ловушки изготовлялись из тепловозных топливных фильтров, те, уже использованные, в избытке валялись на деповской свалке. Пронырливые пацаны наведывались туда и запасались пачками пластиковых сеточек размером в школьную тетрадку. Сетки сшивались медной проволокой в цилиндрическую вершу с горловиной в форме конуса с раструбом. Попав в недра верши, привлеченные хлебной приманкой, смоченной подсолнечным маслом, рыбки не умели выбраться наружу и становились добычей мальчишек. В этом деле Валька не отставал. Однако приходилось осторожничать, ставить вершу в одиночку, чтобы никто не подсмотрел и не украл улов. Встречались такие казусы... Потому ребята в течение дня проверяли потаенные места, благо пруд Янсон позволял разминуться и вершить задачу без свидетелей.  
      И вот Валентин, убедившись, что верша цела-целехонька, направился всхолмленным бережком  в сторону дома. И тут на другой стороне усынка раздался женский душераздирающий крик. Паренек испуганно застыл на месте. Открывшаяся невообразимая картина до глубины души потрясла мальчишку. Вдоль другого берега бежала, дико вереща, с ног до головы обнаженная женщина. Белое, как молоко, полное тело, словно магнит невообразимой силы, притягивало взоры мальца. Мотались, как кошелки, налитые груди тетки, колыхался мягкий живот, но непостижимо притягательный черный треугольник в паху затмевал остальное. Валька узнал голую тетеньку – то Зинаида, мать одноклассника Митьки, жившие в низах соседней улицы. Следом за голой фурией бежали незнакомые бабы, прося криком и жестами беглянку остановиться. Наконец, Зинаида выдохлась, дико огляделась округ, и горько зарыдав, подкошено упала на колени. Тетки обступили несчастную, пытались накинуть на плечи женщины то ли платок, то ли кофту, но та отталкивала протянутые руки, желая остаться нагой. Затем, встав в полный рост, вскинув голову, Зинаида громко закричала, но ветер уносил отрывистые, гневные слова. Хлопотуньи расступились, и Валька в неописуемой близи восхищенно почувствовал, осязал, обонял исходящую томительной негой женскую плоть. И тогда мальчик воспринял собственную мужскую сущность, и мир стал другим…
      Что до Зинаиды и окружавших баб – тем не до подростка, испытавшего инициацию. Да и не приметили того вовсе, так как собственные горести и заботы поглощали сполна. Общими усилиями тетки успокоили истеричную подругу, и та присела на услужливо подостланную тряпицу.  
      Потом объявился муж нагой беглянки, стал предлагать вошедшей в разум жене пакет с печеньем, и та угомонилась, склонив голову на подставленное плечо.
      Но Валька уже не наблюдал концовки дикого инцидента, парнишку больше страшил нагоняй матери за перепачканные штаны.
      Спицын усмехнулся казавшемуся сегодня забавному происшествию и уже с легким сердцем окликнул Саньку:
      – Поехали восвояси! – приблизясь пояснил. – Становится прохладно, еще не хватало летом простудиться…
     
      К заводской проходной добрались затемно, по пути заехав в универсам, затарились харчами на вечер и следующий день. Ясно как пень – чуть свет магазины не работают, пришлось бы друзьям на голодный желудок терпеть до восьми утра. Водитель пристроил «газик» в хвост пышущему жаром «МАЗу» с длинным кузовом, затянутым порыжелым брезентом.
      Само-собой разговорились с «хозяевами» длиномера – хохлами из Полтавы.
      Старший, плотно сбитый, заросший седой  трехдневной щетиной крепыш, этакий гриб-боровик, не хватало только для типажного обличья полотняной свитки и мерлушковой папахи – вылитый Тарас Бульба. Товарищ же тоже здоровяк, но малость уже в плечах, пострижен под чупчик, зато с вислыми усами под запорожца – сошел бы за Остапа, сына гоголевского героя. Звали бравых казаков Петро и Павло, верно в память первопрестольных апостолов.
      Валентин заметил одну забавную особенность в речи приезжих. Похожий на полковника Бульбу гуторил на трудно понятном наречии, перемежая густую украинскую мову с редкими русскими словами, суржик же усатого напарника в корне отличался, походил на говор знакомых инженера из Россоши. Да и между собой полтавчане общались на самобытной лингвистической смеси, правда, в лексиконе молодого превалировали уже украинский. Выходило, что пожилой в большей степени украинец, чем молодой земляк – или как это понимать... Странные эти хохлы, нет четких единых нормативов в вывороченном под польской властью общерусском языке. А вот мат, что у русских, что в той сторонке – одинаков, впрочем, логично – обсценная лексика возникла у единого прежде народа, еще в родоплеменном обществе. Инженер, разумеется, осознавал, что профан в языкознании – так… сиюминутные наблюдения. Да и преждевременно делать подобные обобщения.
      Скомканное по времени общение с тезками апостолов не выходило за рамки натянутой учтивости. Взаимно справились о расстоянии до родных палестин, о погодных условиях в каждом крае, о реке, протекающей в городе. Саньку беспокоили рыночные цены на мясную продукцию и разновидности сала, Валентина заинтересовала духовно-культурная жизнь Полтавы и чем дышит молодежь, казаки же любопытствовали об обилии яблочных садов (чай слышали о Мичурине) и выгодами жизни в Подмосковье, украинцы почему-то сочли, что наши «москали» обретаются возле первопрестольной.
      Кстати сказать, полтавчане, вопреки существующему предубеждению о хохлятском жлобстве, оказались ребятами открытыми и не прижимистыми. Для закрепления знакомства радушные водители предложили отведать запасенной перцовой горилки (с чубатым казаком на этикетке), уверяя, что такой в России нипочем не сыщешь – огонь водяра. И даже чуток закручинились, получив отказ. Валентин сказался желудочно-больным, Санька-умница мотивировал предстоящей завтра чуть свет дальней поездкой
      Инженер с водителем нарочно припозднились, поужинали на скорую руку, тем самым дав водителям «МАЗа» спокойно, без суеты обосноваться в гостиничном номере. Санька опять упорно отказался ночевать на мягкой койке в комфортных условиях с теплым сортиром. Мужик вновь предпочел прикорнуть калачиком на жесткой сидушке в холодной кабине «газика». Ну, как говорится, вольному воля. Минут с десяток погадали стоически – стоит ли ожидать передряг и каверз в дне завтрашнем и как избежать возможного в деле конфуза. Саньку того всерьез волновало – где лучше на трассе заправиться топливом и в какой забегаловке придется обедать. Валентин же тревожился – как там сложится в Ливнах, получится ли без проколов и ляпов выполнить задание руководства завода. Посетовав на судьбу-злодейку, напарники разошлись. Народная мудрость не зря утверждает, что утро вечера мудреней и что «толкач муку покажет».
      Спицын застал украинских хлопцев, допивавших хваленую огонь-горилку и, смакуя хмельное зелье, закусывающих вареной кукурузой. Масляно-желтые, истекающие соком ядреные початки, вне сомнения, сварганили жiнки шоферюг – хохлушки-хохотушки, снаряжая добытчиков в дорогу. Валентин даже представил тех домовитых хозяюшек – в колоритных национальных одеждах: сорочки-вышиванки с чрезмерно открытым лифом, голова обмотана ярким цветастым платком, на ногах остроносые черевички и непременно звонкое монисто на полной груди, переливающее цветами радуги. Одним словом – буйство красок на ядреных телах гарных «молодичек». Фантазии парня иссякли, едва полтавчанам стоило предложить тому отведать «качан кукурудзи». Валентин уступил, выбрал кургузый обломок, уведомив, якобы сыт по горло и уже ничего не влезет… Конечно, похвалил угощенье, а как иначе, люди к нему с открытым сердцем. По правде, Спицына удивляла искренняя любовь украинцев к этому непритязательному кушанью.