всех форм и размеров и маленькие и огромные и стоячие и отвислые, соски розовые, красные, малиновые, коричневые, фиолетовые, совсем светлые...
Видеть перед собой обнажённую женщину, несомненно, грех. Даже если ты ничего с ней не делаешь. А тем более, если женщина тебе не жена. А тем более, не одну, а несколько десятков. Утешало, конечно, что всё это приходится терпеть во имя дела, во имя духов, во имя нравственности. Другого выхода нет. Чтобы заставить этих дикарей одеться, придётся сначала посмотреть на них голых. Но до чего же это противно! Когда-нибудь настанет момент, когда на свете не останется ни одного человека, который бы не подчинялся законам нравственности. Когда-нибудь, вероятно нескоро, когда Хек уже будет в Верхнем мире, люди будут ходить по земле только в шкурах. И им не придётся видеть перед собой чьи-то зады и члены и влагалища и всякие там сиськи-масиськи. И вот тогда, может быть, они с благодарностью вспомнят тех, первых, которые начали великую работу по распространению нравственности среди людей.
Хек, конечно, был рад и горд, что он принимает участие в самом великом деле на свете. Но от мелькания голых тел его мутило. Вкусное мясо и другие яства не лезли в глотку. Именно оттого, что они были вкусными. Хек и его друзья старались приготовить всё как можно более невкусно. Мясо специально недожаривали или, наоборот, давали ему подгореть. Вкусно есть, ведь это тоже грех. И вот сейчас Хек вынужден был совершать этот грех, хоть и во имя высшей цели. Духи простят, это несомненно, но ... Хек старался глотать не жуя и всё равно не мог не чувствовать замечательный вкус и аромат жаркого.
Но больше всего его раздражала девушка, сидящая напротив. Лет девятнадцати. Рыженькая, стройная, с замечательными грудками, ножками и очень милой мордашкой. Но Хеку эта девушка казалась отвратительной. Окажись он в яме наполненной жабами, личинками навозных мух и дерьмом, он бы не испытывал столько отвращения, сколько он испытывал к ней. Казалось, что вся мерзость, которая есть на белом свете, сконцентрировалась в ней. Почему же именно эта девушка так раздражала Хека? Почему не её соседка, блондинка лет тридцати с огромными грудями, которые тряслись при каждом её движении? Чем же именно девушка так зацепила Хека? Своей позой. Девушка сидела, широко расставив ноги и спермоприемник её, нараспашку, как раз смотрела на Хека. Именно смотрела. Хеку казалось, что эта дырка между ногами девчонки сама за ним наблюдает и наблюдает не по-доброму. Взгляд был наглый, вызывающий. Хеку было очень неуютно под этим взглядом. Казалось, дырка говорила: "Ничего у тебя, Хек, не получится".
Хек с ужасом ждал, когда эта девица пойдёт писать. Хеку просто страшно было это представить. Ему виделась картина, огромная бабища, с внешностью девчонки напротив, только колоссальных размеров, заслонила собой пол-неба. Вот она приседает на корточки, и из небывалого отверстия извергаются потоки жёлтой прозрачной жидкости, заливая всё кругом. И Хек тщетно борется с потоком, захлёбывается. А чудовище смотрит сверху на него, на Хека, двумя глазами . И тоже смотрят на захлёбывающегося в моче Хека.
И девчонка встала.. Отошла совсем недалеко, два шага.. И присела на корточки, даже не отвернувшись, глядя на Хека. Она, вообще, всё время смотрела на него. Конечно, мир не затопила, но Хек не отрываясь смотрел на девицу, на , струйку, на побежавший по земле ручеёк. Он содрогался от отвращения, но отвернуться не мог. И, вернувшись на своё место, девка снова уселась в той же позе, к Хеку.
Девушку звали Огонёк.
У неё уже давно затекли спина и попа, но Огонёк позы не меняла. Сначала она просто села так как ей было удобно, но, поймав взгляд парня напротив, направленный прямо между её ног, она так и осталась сидеть. Ну, раз человеку так интересно смотреть на её пещерку, то это было бы просто невежливо свести ноги вместе или сесть как-нибудь по-другому. По той же причине Огонёк, вернувшись после того, как отошла пописать вновь села в той же позе. Правда, писала она, повернувшись лицом по другой причине. Она слушала разговор. Да и вообще, лицом, спиной... Какая разница? Кроме мчучунааникто на земле об этом не задумывался. Люди на всей земле ели, пили, спали, испражнялись, мочили и совершали половые акты там и тогда, где и когда у них в этом возникала надобность и возможность, и делали они это так, как им было удобнее. Конечно, наложить кучу рядом с человеком, который ест или, скажем, на дороге было бы совсем невежливо. Но присесть шагах в пятидесяти от стойбища вполне допустимо. А искать для этой цели глухую чащу - да что за глупость! Ещё обделаешься по дороге! Ну, и что, что тебя видят? А ты разве что-то плохое делаешь, преступное? Или те кто на тебя смотрят сами никогда не гадят? Ещё сегодня утром никому из нгумбе вообще не могла прийти в голову мысль о том, что такое обычное дело, как справление нужды, большой или малой надо обставлять какими-то сложностями. Ну, а чтобы пописать, вообще можно далеко не отходить. Тем более, разговор такой важный и интересный.
Я ошибся. Чучунаа тоже не задумывались в какую сторону мочиться. Им просто нужно было, чтобы в этот момент их никто не видел. И всё.
Слушая странные речи чучунаа, Огонёк с интересом наблюдала за парнем, сидевшим напротив и пристально уставившимся на её щель. И парень этот ей нравился.. Высокий, симпатичный. Мрачный правда какой-то, угрюмый. Но эту мрачность Огонёк истолковывала совсем по-другому.
Чучунаас порога...м-м-м... порогов тогда ещё не было... Чучунаа с самого начала стали рассказывать о какой-то великой истине, открывшейся их шаману, о законе нравственности. И что, по этому закону, ходить надо в одежде, даже в такую жару, как сегодня (Вот, рядом с этим парнем толстяк сидит в волчьей шубе. Сейчас расплавится). Сливаться, мочиться и испражняться можно только так, чтобы этого никто не видел. Даже говорить об этом желательно поменьше. Причём заниматься любовью можно только с кем-то одним. Выбери себе парня раз и навсегда. Это как же? Кого же? Вот Муравей хороший , ласковый, как он грудки целовать умеет! Но каждую ночь с ним одним (Только ночь! ), да это же невозможно. Дятел. И впрямь долбает как дятел. Неутомим. Вот уж кто удовлетворит любую. Но он и утомит любую. Практически всегда любая женщина после такой долгой долбёжки вылезает из-под него или слезает с него со стоном: "Не могу больше!" и её сменяет другая, потом третья. Такому в жёны! Либо до смерти, либо сам вечно в кулак кончать будет. Ах, да! Мастурбировать у мчучунаа тоже теперь запрещено! Будет ходить неудовлетворённый и выть на луну. А Зяблик, наоборот, кончает слишком быстро. И ничего не может с собой поделать. С ним сама на луну взвоешь.
Огонёк знала, что чужие обычаи следует уважать, даже если не понимаешь их, даже если они кажутся тебе странными. Но знала она также и то, что существует какой-то предел, за которым обычай становится преступлением и его не только не следует уважать, но наоборот, следует приложить все усилия для его искоренения.
Когда-то, очень давно, когда ещё мать Огонька не родилась, в их местах появилось племя бормомухов, племя людоедов. Нет, не то чтобы они кушали человечину каждый день, но раз в году, осенью, когда выпадал первый снег, им обязательно надо было кого-то убить и съесть. Чтобы зима не была суровой. Ели своих соплеменников. Кого именно - решал жребий. Казалось бы, соседей не трогают, (обычно людоеды, наоборот, стараются убить и съесть чужака). А то, что своих едят, так это, вроде бы их, внутреннее дело. Да и сам съедаемый не в претензии. Он сразу же попадёт в руй (так на языке этого народа называлось нечто вроде Верхнего мира). И вот, тем не менее, все племена округи, в т.ч. нгумбе и чучунаа объединились и пошли войной на бормомухов и разгромили их. Потому что никто не хотел терпеть рядом с собой такую гнусность.
А разве не гнусность и не преступление отнять у человека великую радость полового акта? Когда захочется и с кем захочется? Да и мало того, что чучунаа ввели эту идиотскую добродетель у себя. Они и от нгумбе и от всех племён хотят того же. И, кажется, даже не предлагают, не просят. Требуют! Ну, видели таких наглецов?
Нет. Уж что-что, а в том, что эти наглые и глупые требования будут отвергнуты, Огонёк не сомневалась.
Как жалко всё-таки парня, который сидит напротив. Ведь хочется ему, хочется! Вот как уставился! А не разрешают. Истосковался, бедненький!
Ну, ладно, рассчитывать на то, что чучунаа одумаются и откажутся от своих нововведений, по крайней мере, сейчас, сразу не приходится. Вон, какие упорный. Особенно вождь и шаман. Когда-нибудь потом, наверняка чучунаа поймут, что они на ложном пути. Но потом.
А пока? Кто запретит этому парню остаться с нгумбе, хоть на время. Это же нормально, когда после таких встреч племён кто-то остаётся пожить с хозяевами и наоборот, кто-то уходит с гостями. Неужто ему не разрешат? Извёлся, ведь, весь!
Ох, уж она бы смогла бы вернуть улыбку на это лицо. Кто-кто, а Огонёк это умеет. Как бы она ласкала его, как бы ему отдавалась! Да и девочки бы помогли. Нет. Ведь не отпустят его. Или отпустят?
А Хек тем временем забыл, хоть и не надолго, о девушке напротив . Он слушал. Говорил Шаман. Спокойно, твёрдо. Шаман говорил о духах, о Верхнем, Среднем и Нижнем мирах, об открывшейся ему Великой Истине Нравственности. Он говорил, что одежда, главное, что отличает человека от животного. И голый человек это, как бы уже и не совсем человек. И что это животные трахаются (новое значение слова нгумбе уже разъяснили) где хотят и когда хотят. А человек на то и человек, чтобы делать всё по порядку. Он говорил о том, как невыносимо духам терпеть человеческий разврат и как духи радуются, глядя на людей нравственных и как помогают им.
Голос Шамана то поднимался к облакам, то опускался до самого дна Нижнего мира, где злые рогатые духи мучают нечестивых голых развратников. Казалось весь мир замер. Люди, духи, звери, птицы, рыбы, гады, насекомые, деревья, цветы и травы, все слушали голос великого и мудрого Шамана, голос, такой родной и любимый для Хека и для любого нравственного человека. Голос, по зову которого Хек не задумывая прыгнул бы в пропасть, броситься с голыми руками на медведя или на толпу вооружённых врагов. "Да, кажется, воевать не придётся" - подумал Хек. После такой-то речи! Да нгумбе... что нгумбе, любые, самые отсталые и дремучие дикари устыдятся своей наготы и своего образа жизни и станут жить нравственно. Да и как может быть иначе...
... Шаман замолчал. Хек очнулся. Он был поражён. Он не увидел атанов, стоящих на коленях и, с просветлёнными лицами слушающих Голос. Атаны слушали. Но на лицах их читалось явное неодобрение, а у некоторых и усмешка. Многие продолжали
