напишу».
Отодвинув в сторону мой блокнот, она положила передо мной пачку чистой бумаги – и сверху мою ручку.
- Пиши. Хочешь от руки, хочешь, печатай на компьютере. Сегодня ты свободен от офисной работы. Но сперва поешь.
Я скосил глаза – мой чай уже остыл, от него не поднималась больше ароматная струйка пара. Тосты пахли свежим хлебом, но я понимал, что вряд ли смогу проглотить сейчас хоть кусок. Даже если как следует размочу его в чае.
Сара вышла, а я принялся писать.
Я писал и писал, и стопка измаранных моим корявым почерком листов на краю стола росла, как надгробный холм над моей прошлой жизнью. Я описал все, с самого начала, и как остался с сестрой-инвалидом на руках без работы и денег. Сара об этом, разумеется, знала, но из песни слова не выкинешь. Про чат "Эхо" и вербовщика Джоржика, заманившего меня в страшную ловушку, поющую нейросеть LIRAAL.
"Меня засунули не в тюремную камеру, Сара, - писал я, и рука дрожала так, что буквы плясали на бумаге, как в шаманском хороводе. - В тюрьме у человека есть имя. Он может встать или сесть по собственному желанию. Меня превратили в номер 19/35 без права пошевелиться, вздохнуть, сказать хоть слово".
"Меня заманили в бокс размером два на три метра, надели наушники на голову, обездвижили, обветшали датчиками и били электричеством в мозг и в горло, чтобы я пел".
Ручка рвала бумагу, когда я дошел до описания "промптов".
"Это не музыка. Это электрический разряд, заставляющий твои нервы вибрировать в унисон с алгоритмом. Я пел не для людей. Я пел для серверов, которые высасывали мою жизнь через микрофон...»
Я замер, глядя на свои испачканные чернилами пальцы.
"Вот кто такой лирал, Сара. Это я, то, что со мной сделали. Вот как я провел эти двадцать лет".
Я рассказал и про свой последний промпт, и про разрыв связок.
«Когда я замолчал навсегда, они не лечили меня. Они вскрыли мне горло, заштопали кое-как и выкинули на улицу, как поломанный инструмент...»
Написав это, я машинально поправил ворот водолазки, прикрывавший шрам.
Секретарша принесла обед - спаржевый суп, картофельное пюре и теплый чай. Испуганно взглянув на мое заплаканное лицо, поставила поднос на стол,забрала несъеденный завтрак и ушла.
Я съел пару ложек супа и отпил глоток из чашки. Стало чуть полегче. Потом исписал ещё две с половиной страницы и, положив ручку, сидел ещё, наверное, полчаса, глядя в пустоту. Моя исповедь была закончена.
Я нажал на кнопку внутренней связи. Слов от меня не ждали, но Сара спустилась сразу, бросив, вероятно, все дела.
Она изумленно взглянула сперва на меня, потом на растрепанную кипу бумаг на столе, взяла ее в руки, аккуратно выравняв листок к листку, и прочитала вслух:
- «Как я стал нейросетью...» Нейросетью, Алекс?
Мне показалось, что во взгляде ее мелькнул испуг.
Я закатил глаза и устало вывел в блокноте:
«Читай. Пожалуйста, про себя».
Да, дорогие, я рассказал ей ту самую историю, которую не так давно поведал вам – и плюс еще два года, прошедшие с момента моего освобождения из Лираала. Сара присела с бумагами в компьютерное кресло у окна, и пока она читает, я вкратце опишу вам, что случилось со мной за это время.
А точнее – то, что произошло примерно месяц назад, потому что остальное вы уже знаете.
Ранним февральским утром в доме фрау Берты зазвонил телефон. Я как раз собирался на работу и мирно доедал на кухне манную кашу, раздумывая, как стану добираться до архива. А за окном шел то ли град, то ли снег, то ли ледяной дождь, от которого ветви яблонь в саду казались серебряными. В такую погоду автобусы обычно не ходят, да и такси не дозовешься. Но что-нибудь, конечно, можно было придумать. Из-за ледяного дождя жизнь в городе хоть и погружается слегка в хаос, но не замирает окончательно.
Фрау Берта ответила на звонок, пару минут слушала, а затем решительно вошла на кухню и в буквальном смысле втиснула гаджет мне в руку. Я приложил телефон к уху, чувствуя себя невероятно глупо – ответить я все равно не мог. Но ответа от меня и не ждали.
Медный голос – я даже не понял, человеческий или машинный – бесстрастно отчеканил:
- Александр Штерн. Через два часа ждем вас по адресу Гартенштрассе, 17. Одиннадцать ноль, ноль. Явка обязательна.
После чего связь оборвалась.
Это прозвучало, как промпт, и я уже понимал, что пойду, никуда не денусь, и мое тело, приученное к выполнению команд, уже начало подчиняться. Я отдал фрау Берте телефон и спокойно встал из-за стола, а не забился в припадке и не хлопнулся в обморок. Поднялся в свою комнату и написал Саре в мессенджер, попросив отпуск на один день. «Один? – взвизгнул мой внутренний голос. – Ты, серьезно, Алекс? Правда, думаешь, что вернешься оттуда к ужину?»
Нет, я на это не надеялся. Внутри нарастала паника, меня тошнило, а мысли метались, как перепуганные крысы в клетке. Бежать? Но куда, как? Я мог отправиться на вокзал и купить билет на первый же поезд – все равно куда идущий, лишь бы подальше отсюда. Я даже на какое-то мгновение представил себя в вагоне – за окном мелькают пустые поля и полустанки, качается столик... Вот только не успею я никуда скрыться за два часа. Да и найдут все равно – и будет только хуже. Нейросад уже пророс в эфир города, да и, наверное, всей страны, и смотрел на меня с каждого баннера, из каждого уличного фонаря.
Что со мной сделают? Зачем я им понадобился? Ведь мой договор расторгли, петь я больше не могу. Засунут в «Эхо»? Или куда-нибудь еще? Вспыхнула даже совсем бредовая мысль, что мало ли как развились технологии за два года. Мне могут вживить в горло какие-нибудь искусственные связки и засунуть в тот же самый бокс, и снова пытать бесконечным пением, пока окончательно не свихнусь. Погулял на длинном поводке, лирал – и хватит, давай, за работу. Только петь я буду уже не баритоном, а... Бог его знает, как.
А может, меня просто «утилизируют», пусть и с опозданием? Но зачем? Я для них безопасен. Я лоялен. За два года я и слова не сказал против них, наоборот...
В общем, много всего я передумал, добираясь до Гартенштрассе – сперва на такси, а потом – пешком. В центре города из-за аварии перекрыли участок улицы. Я шел по асфальту, белому и блестящему от крупных, еще не растаявших градин, и каждый шаг отдавался в затылке сухим щелчком. Город вокруг шумел, прохожие, оскальзываясь, спешили по своим делам, а меня словно накрыло прозрачным колпаком ледяного ужаса.
В кармане лежал блокнот. Я исписал в нем три страницы, еще до того, как отправиться в мое последнее, как мне в тот момент казалось, путешествие.
«Я все подпишу. Я никому ничего не сказал. У меня нет претензий. Пожалуйста, отпустите. Я буду делать, что угодно, только не опять в бокс. У меня есть работа, я вам не мешаю. Пожалуйста, не надо...»
И все в том же духе. Я понимал, конечно, что это не поможет и что я унижаюсь понапрасну. Мой блокнот в лучшем случае дочитают до третьего «пожалуйста», а потом просто отправят в урну. Но я писал и писал, захлебываясь слезами, как будто жалкий клочок бумаги мог выторговать мне жизнь.
А вот и здание номер семнадцать. Кажется, оно изменилось до неузнаваемости, выросло ввысь и в ширь, поглотив окрестные дома. А может, и нет. Покидая его два года назад, я ни разу не оглянулся и не запомнил, конечно, как оно выглядело. А с тех пор, как я впервые остановился перед стеклянной панелью с надписью «Нейросад», прошло почти четверть века.
Пройдя через стеклянную вертушку проходной - этот застывший ротор, однажды перемоловший в труху мою жизнь, я назвал свою фамилию охраннику у входа.
- Штерн? - откликнулся тот равнодушно. - Сектор контроля, четвертый этаж, кабинет 402. Лифт по коридору справа.
Мои каблуки глухо стучали по стерильно-белому кафелю - это было непривычно и неприятно.
Поднявшись на четвертый этаж, я остановился перед дверью с номером 402 и надписью "Мониторинг и Утилизация". Вот так, значит. Всё-таки не бокс, а смертельный укол? Но почему сейчас? - скулил мой внутренний голос. - Почему не тогда, когда я был готов и даже, кажется, не очень возражал? Это что, такая извращенная вежливость - дать человеку чуть-чуть пожить, а потом аккуратно вызвать на утилизацию?
Ладно, сказал я себе, хватит уже тянуть, Алекс, скоро тебе не будет ни страшно, ни больно, и толкнул дверь.
Я ожидал чего угодно: что меня ударят током, вонзят шприц в бедро, швырнут на операционный стол. Но в кабинете пахло не лекарствами и не озоном, а кофе и дешёвым офисным пластиком. За столом сидел незнакомый мне клерк в серой рубашке и рядом с ним почему-то Свен, но не в халате санитара, а в обычном костюме. Возможно, пошел на повышение, подумал я. Карьерный рост в аду, оказывается, тоже существует. Я все ещё сопротивлялся панике, но чувствовал,
