как остатки моего разума уже отключаются, захлестнутые смертельным ужасом.
Были в комнате и ещё какие-то сотрудники "Нейросада", я их не знал и, вообще, не очень хорошо воспринимал происходящее. Вероятно, следовало задать себе промпт "держаться с достоинством", но я этого, к сожалению, не сделал. И, не будь немым, наверное, наговорил бы этим людям с перепугу кучу глупостей. Но я мог только совать им под нос свои бумажки – так себе жанр, особенно, когда публика не настроена на чтение.
- Ну, хватит, Штерн, размазывать слезы по блокноту, - презрительно бросил мне, наконец, Свен. - Это скучно. Твои истерики мы видели много раз.
Я замер, прижав блокнот к груди. Параметр страха зашкаливал за сто процентов. Я едва держался на ногах.
- Марта списана, - продолжал он, даже не глядя на меня. - Голос уничтожен, психика в дефолте. Она не прошла выходной тест. По регламенту - протокол «Финал». Инъекция. Но ты ведь просил в «Эхо» дать знать? Вот мы и даем.
Он бросил передо мной на стол желтую папку.
- Забирай её. Живи с ней, корми её, меняй ей белье. Нам всё равно. Но если хоть одно слово о том, как она стала такой, выйдет за пределы твоей съемной конуры – вы оба исчезнете. Ты меня понял?
Я смотрел на папку, и мои руки перестали дрожать. Я ждал этого часа... Засыпая в одиночестве, в доме у фрау Берты, я мечтал о том, как выведу Марту за двери Нейроада. Но Марту - а не то, что от нее осталось. То, что мне сейчас предлагали, было хуже известия о ее смерти. Намного хуже. Смерть по крайней мере не притворяется жизнью.
Конечно, в глубине души я ещё надеялся, что случится чудо, и что она оживет от моих прикосновений, от моего шёпота, узнает меня и вспомнит то хрупкое, что зародилось однажды между нами. Она была такой сильной и смелой когда-то, эта солнечная девочка. Как могло случиться, что этот светлый человек - и до конца разрушен?
И я медленно вывел в блокноте:
"Я заберу ее. Где подписать?"
Оформление "бумаг" заняло пару минут. Согласие на "опекунство", отказ от финансовых и иных претензий, пластиковая карточка паспорта в незапечатанном конверте. Ни ее банковской карты, ни медицинской выписки мне не дали. А затем дверь открылась, и двое санитаров ввели Марту. Она была в таком же сером худи, какое мне выдали в день "освобождения", и в мешковатых джинсах. Бледная, как архивный лист. Волосы тусклы и неровно подстрижены. Толстый слой свежего бинта плотно облегал горло. Я знал, какую рану он скрывает, и от одного взгляда на эти бинты мое собственное горло нестерпимо зачесалось.
Я не видел Марту с того страшного дня, когда наши надежды разбились вдребезги и ее увели в бокс лирала, превратив из симпатичной девушки - санитарки в модуль 14-М. Хотя ее хрустальное сопрано я слышал чуть ли не каждый день. Мы пели дуэтом.
А теперь - я узнавал и не узнавал ее. Передо мной стоял совсем другой человек - измученный и погасший, без живого огонька. Не растерянный и перепуганный, каким почти два года назад выходил из Нейроада я, а ко всему безучастный. Она едва переставляла ноги, как лирал на "паузе".
Я шагнул навстречу, протянул руку, почему-то ожидая почувствовать запах яблочного мыла - но его, конечно, не было. Марта пахла антисептиком и даже не вздрогнула от моего прикосновения. Не отстранилась. Не повернула голову. Она смотрела прямо перед собой: сквозь меня, сквозь стены кабинета и самого здания на Гартенштрассе.
Я заглянул ей в глаза - и все понял.
- Она на автопилоте, - лениво бросил Свен, перелистывая подписанные мной бумаги. - Иди с ним, объект. Шагом марш.
Я крепко сжал ее безвольную руку, и мы пошли. По стерильному коридору, к лифту, и прочь из дома номер 17 на Гартенштрассе - я надеялся, что уже навсегда.
За нашими спинами захлопнулась стеклянная пасть Нейроада. Сильный ветер швырнул в лицо крупные, острые градины, охватил ледяным пламенем, запорошил водой глаза. Но Марта даже не зажмурилась, лишь тускло-золотая прядь волос прилипла к мокрому бинту на шее.
Я на ходу сбросил пальто. Пальцы плохо слушались, но я накинул его ей на плечи, бережно втиснув висящие, как плети руки, в просторные рукава. Тяжёлое сукно полностью скрыло хрупкую фигурку, только острый подбородок торчал над воротником.
- Марта, - прошептал я беззвучно, хоть и знал, что она не услышит. - Мы едем домой. Потерпи немного.
Пытался писать в блокноте, но бумага тут же размокла от дождя. Да и не смотрела на нее Марта. Она покорно шагала рядом, по Гартенштрассе, и дальше, туда, где можно было поймать такси.
Не без труда усадив свою полуживую спутницу в машину, я назвал таксисту адрес фрау Берты, совсем не уверенный, что старушка примет нас вдвоем - доровор аренды был заключен только на меня одного. Что сказать Саре, я тоже понятия не имел, и решил пока не говорить ничего.
Я смотрел в окно на странно блестящий в пасмурном зимнем свете город, а в голове крутились слова Марты, произнесенные в моем боксе двадцать два года назад: "Ты сильный, Алекс. Я бы так не смогла... Наверное, сошла бы с ума...". Вот это и случилось с тобой, милая... Только ты ошиблась. Я не сильный. Должно быть, сильные выгорают раньше. Большой огонь, запертый в тесном ящике, быстро сжирает весь кислород и гаснет. А я тлел и тлел, как головешка, сам не понимая, для чего.
Постепенно приходило осознание, какую тяжелую ношу я на себя взвалил. И эта ноша давила на плечи все сильнее. Вот только пути назад уже не было. Взял - значит, неси.
Подойдя к дому фрау Берты, я не полез в карман за ключом, а надавил на кнопку звонка. Конечно, можно было тайком провести Марту в свою комнату, но что бы я сказал хозяйке потом? Да и не верил я в то, что добрая старушка выставит нас с порога за дверь.
Фрау Берта вышла нам навстречу в накинутой на плечи шали и замерла, переводя взгляд с моего мокрого лица на бесформенную фигуру в мужском пальто. С моего локтя на чистый пол капала вода.
- Алекс? Господи, вы как две мокрые курицы... – она прищурилась. – Кто это с тобой?
Стараясь не стучать зубами, я быстро достал блокнот, пальцы дрожали от холода. Стержень едва не проткнул размокшую страницу.
«Это Марта, моя кузина. У нее то же самое, что у меня. Опухоль гортани. Говорить больше не сможет. Это у нас семейное. Пожалуйста, фрау Берта. Ей некуда идти».
Берта поджала губы, всматриваясь в мои влажные каракули. В ее глазах мелькнула смесь жалости и страха перед чужой бедой.
- Ох, бедолаги... Ладно, заводи ее быстро. Я поставлю раскладушку в твою комнату. Идите. Я сейчас принесу чай и запасное одеяло. А завтра разберемся с договором.
Я облегченно выдохнул. Одной заботой меньше.
В комнате я стянул с Марты тяжелое, вымокшее пальто, с ног – нелепые и тоже промокшие кроссовки и усадил ее на единственный стул, а сам присел на край постели. Извлек из ящика стола сухой блокнот и попытался «поговорить». Безрезультатно.
Хотя нет, результат все-таки был, пусть и не совсем тот, на который я надеялся. С Мартой все оказалось пугающе просто. Она сидела очень ровно, глядя перед собой и как будто ожидая промптов. Она всё ещё была лиралом. Только теперь — без голоса. Наверное, внутри себя она всё равно продолжала петь. И подчинялась командам. Стоило щелкнуть пальцами у нее перед лицом, а потом показать листок с надписью – и она мгновенно совершала требуемое.
Фрау Берта принесла две чашки горячего мятного чая и поставила на мой письменный стол.
Положила на кровать свернутое одеяло, пахнущее овечьей шерстью и пылью.
«Марта, пей», — написал я, щелкнув пальцами, и она покорно подняла чашку.
Я укутал ее в одеяло, слушая, как за окном ледяной дождь шуршит по яблоням в саду. Мне казалось, что она мерзнет. А может, это просто я сам промерз до самого сердца.
Я все еще надеялся, что Марта вернется. Не зная, что надежда тоже умеет выцветать — медленно, почти незаметно, как зимний свет к вечеру.
Все это так же - или почти так же - подробно я пересказал Саре в своей исповеди. Без утайки и даже с некоторым злорадством. Ты хотела правды? Ну вот.
Она отложила в сторону последний лист и какое-то время сидела неподвижно, глядя на пустой стол, словно ожидала увидеть там какое-то продолжение. Потом подняла взгляд на меня.
- Алекс, Господи... Это же настоящий кошмар... Я ничего не знала... Нет, я слышала про какой-то скандал вокруг этого "Нейросада". Журналистское расследование, которое быстро затухло. Что-то про жестокое обращение с сотрудниками. Но такое... Это же... жесть...
Я опустил голову.
- А теперь, Алекс... Зачем ты врал?
"Мне было стыдно", - накорябал я в блокноте. После многочасовой писанины рука болела.
- Стыдно? -
