переспросила она ошеломлённо. - Эта глупая история про тюрьму... Тебе легче было назвать себя преступником, чем признаться, что ты - жертва? Что тебя мучили без всякой вины?
"Да, - ответил я и добавил. - Ты не понимаешь".
Она накрыла мою руку своей и слегка стиснула ее.
- Алекс... Ты не должен стыдиться. Стыдно за поступки. А ты ничего плохого не сделал.
Я отнял руку и закрыл лицо ладонями.
- И эта девушка... Марта... Она живёт с тобой?
Я кивнул.
Потом написал.
"А куда ей деваться? Куда мне деваться?"
Сара молчала, а я сидел, уставившись в свой блокнот.
"Я боялся... - вывел в нем осторожно. Мелкие, неровные буквы как будто кололись. - Не только за себя. За тебя тоже... У них длинные руки".
Сара встала, резко отодвинув стул.
- Ну, хватит с нас на сегодня. Пошли. Я отвезу тебя домой.
В машине Сара впервые не включила музыку. А я бы предпочел ее любимый блюз - хоть и резал он по нервам, словно ножом - повисшей между нами тишине.
Только один раз она сказала:
- Знаешь, Алекс, я все понимаю.
Я не ответил, да и глупо писать в блокноте во время езды. Иногда быть немым не так уж плохо - от тебя не ждут много слов.
А, припарковав автомобиль на Ахорнштрассе, она попросила:
- Можно, я познакомлюсь с твоей Мартой?
Я не мог, а может, просто не нашел в себе сил отказать, и жестом пригласил Сару в дом.
Мы нашли Марту в саду фрау Берты, сидящей в плетёном кресле среди весенней зелени. На коленях у нее свернулась черная соседская кошка Грета. Я остановился и прищурился.
Яркое мартовское солнце заливало дорожки и пока ещё полупустую альпийскую горку. Прямо у моих ног пробивались из-под прошлогодней травы бледно-лиловые лепестки крокусов. Пахло мокрой землёй и чем-то сладким, цветущим.
- Смотри, Марта, - донёсся голос фрау Берты, - в этом году морковь должна уродиться знатной.
Старушка в садовых перчатках и с совком в руке сидела на крохотном складном стульчике у распаханной грядки и увлеченно ковырялась в рыхлой почве.
Да и вообще со стороны все это выглядело как ожившая открытка "весна в тихом пригороде".
Сара шагнула вперёд, и ее лицо просветлело. Должно быть, она готовилась к чему-то ужасному, а увидела идиллическую картинку.
- Марта? - позвала она нерешительно. - Привет. Я Сара...
Но та не пошевелилась. Грета на ее коленях глухо заворчала, сверкнув зелёными щелками глаз, но пальцы, лежавшие поверх кошачьей спинки, даже не дрогнули. Я видел, как улыбка сползла с лица Сары. Она заглянула Марте в лицо - и отшатнулась.
- Алекс, - пробормотала она смущённо. - Я, наверное, пойду. Надо кое-что купить для дома... Увидимся завтра. Пока, Марта. Приятно было... - она не договорила, махнула рукой и ушла.
Я остался. В саду стало очень тихо. Грета тенью соскользнула с неподвижных колен и скрылась в мокрых зарослях ежевики.
Я повернулся к фрау Берте, взглядом спрашивая: "Как она сегодня?"
Старушка встала, потирая затекшую поясницу.
- Ты бы ее покормил, Алекс. На кухне овсянка в кастрюле.
Я кивнул и погладил Марту по щеке - прохладной и все ещё пахнущей антисептиком. Отчужденность первых дней прошла, сменившись горькой нежностью. Но этот запах не выветривался. Казалось, он въелся навсегда – в кожу, в волосы, в каждую пору.
Я сел на траву у ее ног. Взял ее за руку. Помнишь, Марта, как двенадцать лет назад ты сидела так же, рядом со мной, обездвиженным, легонько касаясь моего колена, и пела для меня? Теперь моя очередь. Правда, петь я не могу. Но я прошепчу тебе мое "тихое слово". Ты не услышишь - мой шепот не слышен больше никому. Он тише ветра. Тише муравья, ползущего в траве. Его - до последнего шороха - я волью в тебя дыханием своей жизни.
Убаюкав боль,
Не свою - твою,
Словно в кокон звездный,
Ее бинтую.
Горький шепот страха
По капле пью.
Я слезами склею
Тебя - пустую.
А душа-то где?
В ней все тот же ад.
Ты полна им вся,
Как кувшин - до края.
Посмотри, крадётся
Весна сквозь сад,
Как хмельной воришка,
Цветы роняя.
Мы почти мертвы,
Но весна жива,
А в руках пролесок
И трав охапки.
Распахну окно
Пусть проснется сад
Тишина горька
Ароматы сладки.
Марта не шевельнулась, но ее тонкие пальцы, согретые моей рукой слегка потеплели. Конечно, это ничего не значило.
- Эх, - осуждающе покачала головой фрау Берта и ушла на кухню, тяжело шаркая калошами по гравию. Через пару минут она вернулась с миской дымящейся овсянки.
- На, покорми горемычную, - вздохнула, сунув мне в руку теплую ложку. - А я пойду, спина совсем не держит.
Я щёлкнул пальцами перед лицом Марты. Рыжее солнце, опускаясь за горизонт, золотило ее бледный профиль, а в голове у меня ещё пульсировал ритм "тихого слова".
Я зачерпнул кашу и коснулся ложкой ее губ. Марта послушно, без единого звука, открыла рот. Она ела так же, как сидела - глядя сквозь меня в свой внутренний ад, не чувствуя ни вкуса, ни тепла.
Когда миска опустела, я вытер её подбородок бумажной салфеткой. Это было так просто. И так невыносимо.
А на следующий день... Сара впервые не забежала ко мне «на минутку» с утра, поцеловать, поприветствовать, улыбнуться так, что оттает сердце. Чай и тосты принесла секретарша. Равнодушно поставила поднос рядом с принтером и выскользнула из кабинета. Я попытался остановить ее жестом и спросить о Саре, но она не обратила на мою отчаянную пантомиму никакого внимания. Не захотела, а может, и правда, ее не увидела. Обед из ресторана появился на моем столе, когда я пару минут вышел в туалет. Анонимно, холодно, безлично, как письмо, брошенное в лицо. Я съел его без аппетита, страдая не столько от голода, сколько от отсутствия Сары - ее тепла, ее маленьких знаков внимания, ее привычки хотя бы на минуту заглянуть ко мне в подвал, как в нору к прирученному зверьку. А особенно – от неизвестности. В чем дело? Она меня презирает? Ее оттолкнула моя исповедь? Вызвала брезгливость? Может быть, она ревнует к Марте... Но это же глупо. Или не может простить мне обмана?
«А сам бы ты как к такому отнесся?» — спрашивал я себя, но ответа не находил. Я не мог поставить себя на место Сары да и любого нормального человека без лираальского прошлого.
Вы удивляетесь, дорогие, почему я сам не поднялся в ее кабинет и не спросил прямо? Наверное, я бы так и сделал к концу дня... Но – во-первых, она сама запретила мне это еще в первые дни. А во-вторых... сам не знаю, что во-вторых.
Она пришла, когда я уже складывал недоразобранные папки, собираясь уходить домой. Раскрасневшаяся, со странно блестящими глазами.
- Алекс, - воскликнула чуть ли не с порога, - как ты?
Я пожал плечами, взглядом спрашивая, что случилось.
- Прости, не могла раньше зайти, - она обняла меня порывисто. – Я встречалась с Корой.
«Да?» - написал я в ответ – единственное, что мне пришло в голову.
Волнение Сары меня смутило, и уж буду до конца честным – испугало. От нее даже пахло по-другому, не офисом, не ее богатой квартирой на Глокенштрассе, а чем-то чужим – чужим домом, чужой жизнью и немного... псиной. Так пахнет человек, который уже успел побывать где-то без тебя.
[font=PTSerif,
