Посмотрел ей в глаза. Спокойно, тяжело, как смотрят на нашкодившую собачонку.
— Я сказал, отстань. Ты внезапно оглохла?
Алина открыла рот и закрыла. Такого с ней не случалось никогда. Чтобы Арсений, король школы, заступался за какую-то заучку? Это ломало всю картину мира.
Арсений шагнул к Вере, взял её за локоть. Она вздрогнула, как от удара током. Локоть был тонкий, костлявый и дрожал мелкой дрожью.
— Пошли. — сказал тихо.
Она не сопротивлялась. Позволила увести себя через зал, мимо десятков вытаращенных глаз. Он довёл её до окна в коридоре, остановился. Отпустил локоть.
Она стояла перед ним — маленькая, трясущаяся, с уродливыми очками на бледном лице. И смотрела на него с ужасом. Как на инопланетянина. Как на чудовище. Как на спасителя.
— Зачем? — выдохнула она.
Арсений посмотрел на неё. На её испачканный чернилами нос. На дешёвый свитер, растянутый на локтях. На глаза за толстыми стёклами, карие, бездоные...
И вдруг почувствовал странную пустоту внутри. Не ту привычную, с которой он просыпался каждое утро, а другую. Будто из него вынули что-то важное и забыли положить обратно.
— Ни за чем. — сказал он.
Развернулся и пошёл к выходу из школы. Сзади слышался нарастающий гул голосов. Впереди была только дверь на улицу, серое небо и свобода от всего этого цирка.
Он вышел, хлопнув дверью. Достал сигарету, хотя почти не курил. Прикурил, закашлялся. Заметил, что руки слегка дрожат.
"Идиот. — подумал запоздало. — Идиот. Зачем?"
Он не знал ответа. Но внутри, там, где обычно было пусто, впервые за долгое время что-то шевельнулось. Что-то живое.
Точка невозврата
Арсений курил, прислонившись спиной к холодному металлу школьных ворот. Сигарета противно горчила во рту, дым разъедал глаза, но он механически затягиваться, лишь бы хоть сем-то занять руки. В голове было пусто и звонко. Прям как в только что отстроенном доме без мебели.
"Идиот. Идиот. Идиот". — слова бились в такт пульсу.
Он посмотрел на здание школы, в которой сейчас, наверное, обсуждали только одно. ЕГО ВЫХОДКУ.
"Леха наверняка уже строчит в чат: Сеня чокнулся. — шелчком отправил окурок в полет. — Алина рыдает в туалете или строит планы мести. А учителя ломают голову, не случилось ли чего в семье. А я стою здесь и пытаюсь понять: что, блин, это было на самом деле?"
Арсений не был рыцарем. Никогда не был. Даже в детстве, когда во дворе обижали слабых, он проходил мимо. Не из жестокости. Просто не видел смысла вмешиваться. Каждый сам за себя. Так уж устроен мир с начала времен. Сильные жрут слабых, слабые жрут тех, кто еще слабее. И в этой цепочке он занимал удобное место на самом верху.
Так почему?
Арсений достал телефон. Экран загорелся, показывая кучу уведомлений. Школьный чат "Parallel" буквально пылал.
Лёха Гордеев: Пацаны, вы видели? Сеня вангует, за мышь впрягся.
Кирилл: У него, наверное, ставки высокие, проспорил кому-то.
Алина: Этот клоун вообще берега потерял. Я ему это припомню
Настя из параллельного: А может, у них любовь? Сеня + Мышь = Л
Лёха: Ржунимагу
Арсений заблокировал экран и убрал телефон в карман.
"Пусть болтают. Мне плевать. Правда".
Нет, это не было правдой. Ему не было плевать. И это бесило больше всего.
Он зашел обратно в школу только через полчаса, когда уже давно прозвенел звонок на урок. Коридоры опустели. Только в конце второго этажа мелькала фигура уборщицы с ведром.
Арсений поднялся на третий этаж, в кабинет истории. Он мог себе позволить опоздать. Елена Андреевна, историчка, относилась к нему с той особенной опаской, которую богатые дети вызывают у учителей в частных школах.
Он толкнул дверь. Класс повернул головы,а Елена Андреевна запнулась на полуслове.
— Арсений. — тем не менее, сказала с натянутой улыбкой. — Мы уже начали. Присаживайся.
Он кивнул и прошел на свое место. У окна. Лёха проводил его взглядом, полным немого вопроса. Арсений взгляд проигнорировал. Он уставился в учебник, но строчки расплывались. Краем глаза он шарил по классу, хотя сам не знал, что именно ищет.
Веры не было.
Ее место, третья парта у стены, рядом с окном, вечно заваленное книгами, пустовало. На стуле лежала только серая кофта, которую она, видимо, сняла еще утром. Арсений смотрел на эту кофту и почему-то не в силах был отвести взгляд.
Она не пришла на урок. Испугалась. Сбежала домой. Или сидит сейчас где-нибудь в туалете и плачет.
"Мое дело — сторона". — подумал он. — Я сделал, что сделал. Дальше сама, как-нибудь".
Но мысль не успокаивала. Наоборот, внутри разрасталось что-то тревожное, липкое и неприятное, похожее на чувство вины.
Только за что винить себя?
За то, что не дал Алине добить жертву?
За то, что вышел курить?
За то, что вообще вмешался в эту историю?
Он не знал.
После урока к нему подошел Лёха.
— Сень. — начал он издалека, вкрадчиво. — Ты это... нормально вообще?
— А что такое? — Арсений перекинул рюкзак с плеча на плечо.
— Ну это, того... с Верой. С какого перпуга ты впрягся? Она же никто. Алинка теперь в ярости, говорит, тебе никогда не простит.
— А мне плевать что она там говорит.
Лёха помялся, как-то геуверенно переминаясь с ноги на ногу.
— Слушай, может, ты под кайфом? Тогда еще можно понять. Или ставки какие? Если что, я прикрою, ты только скажи.
Арсений остановился и посмотрел на него в упор. Лёха сжался под этим взглядом, как нашкодивший щенок.
— Лёх. — сказал спокойно. — Отвали, а.
— Понял, понял. — закивал тот. — Молчу.
***
День тянулся бесконечно. Арсений отсидел еще три урока, совершенно никого не слыша и не видя. На большой перемене он не пошел в столовую. Только взял кофе в автомате и стоял у окна в рекреации, глядя на школьный двор. Где-то там, на скамейке под старыми тополями, сидела одинокая фигура в сером.
Он не сразу понял, что это Вера.
Она сидела, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку. Кофта на ней была та самая, серая, с растянутыми рукавами. Волосы выбились из хвостика и падали на лицо. Она была похожа на маленького замерзшего воробья.
Арсений смотрел на нее и с удивлением заметил, как внутри закипает странное, доселе незнакомое чувство. Не жалость, нет. Жалость он знал как что-то снисходительное, почти брезгливое. Нет, это было что-то другое. Будто он смотрит в зеркало, а видит не лицо, а что-то гораздо более глубокое.
"Она живая. — подумал он вдруг. — И ей больно. По-настоящему. Не как Алине, которая рыдает из-за порванных колготок, а как человеку, у которого отняли что-то важное. Достоинство. Право быть собой".
У него никогда не отнимали достоинства. Его боялись, уважали, заискивали. Но никто и никогда не пытался его уничтожить. Потому что на его стороне были деньги, фамилия, статус. У Веры не было ничего. Только тонкая кожа и огромные глаза, в которых плескался целый океан боли.
И она не просила помощи. Не унижалась. Просто сидела и молча терпела.
Арсений вдруг поймал себя на том, что хочет выйти во двор. Подойти к ней. Сказать что-то. Но вот что сказать? Он не знал. Но ноги уже несли его к лестнице.
— Сеня! — окликнули сзади.
Он обернулся. В дверях столовой стояла Алина. Одна, без свиты. Лицо у неё было красное, глаза злые-презлые.
— Можно тебя на минуту?
— Я занят.
— Это ненадолго. — она подошла вплотную. — Что за цирк ты устроил? Хочешь меня опозорить перед всей школой?
— Я тебя не позорил. Я просто попросил отстать от человека.
— От человека? — Алина хмыкнула. — Какого человека? Ах от этой? Сеня, ты серьёзно? Она же никто. У неё отец простой водитель автобуса, а мать — уборщица в поликлинике. Она учится у нас только потому, что её бабка квартиру продала, чтоб внучку в люди вывести. Она здесь чужая. И ты это прекрасно знаешь.
Арсений смотрел на Алину как будто увидел её впервые. Не красивую дорогую куклу, с которой можно переспать, чтоб скоротать вечер. Не выгодную партию для папиных бизнес-связей. А пустую и злую девчонку, для которой чужое унижение лишь проверенный годами способ самоутвердиться.
— Алина. — сказал он медленно. — Ты никогда задумывалась, почему ты такая злая?
Она опешила.
— Что?
— Что с тобой не так? Почему тебе нравится делать людям больно?
— Да пошёл ты! — выкрикнула она. — Думаешь, ты лучше всех? Думаешь, я не знаю, что у тебя внутри? Пустота, Сеня. Ты такая же пустышка, как и я. Да вот только у меня есть оправдание. У меня отец пьёт по-черному, а мать с любовниками шляется. А у тебя? У тебя всё есть... было, но ты всё равно — ноль. Так что не строй из себя героя. Это просто блажь, каприз. Завтра забудешь и про неё, и про меня.
Она развернулась и ушла, стуча каблуками. Арсений остался стоять.
"Пустота. — эхом отозвалось в голове. — Ты такой же пустой.А ведь она права. Насквозь права".
Он всё-таки вышел во двор. Но Веры на скамейке уже не было. Только серая кофта, забытая на спинке. Арсений подошел, взял её в руки. Дешёвый акрил, вытянутый, с катышками. Кофта пахла яблоками, кажется еще и шампунем. И чем-то ещё, едва уловимым, таким домашним.
Он оглянулся. Школьный двор был пуст. Где-то вдалеке хлопнула дверь.
"Может, она ушла домой через запасной выход". — Арсений сжал кофту в руке и пошел обратно в школу.
Он не знал, зачем взял её. Просто не смог оставить.
***
Вечер тянулся бесконечно. Арсений вернулся домой, бросил рюкзак в прихожей, прошел в гостиную. Тетя Надя уже ушла, оставив ужин в холодильнике и записку на столе: "Сенечка, разогрей себе, я завтра приду".
Он даже не взглянул на еду. Достал из холодильника бутылку воды, плюхнулся на диван и уставился в телевизор, не включая его.
Кофта Веры лежала рядом. Он взял её, повертел в руках.
"Зачем он её притащил? Дурацкая, старая, совсем никому не нужная вещь. Надо было выбросить".
Но он не выбрасывал.
Он поднес её к лицу и снова вдохнул запах. Яблоки. И что-то ещё, он не мог понять. Может, порошок дешёвый, а может, просто запах дома, где пахнет не кофе и французскими духами, а щами и пирогами. Он не знал. Он никогда не был в таком доме.
"Интересно, каково это жить обычной жизнью? — подумал он вдруг. — Вставать утром, ехать в школу на автобусе, есть мамины котлеты, ссориться с родителями из-за оценок?"
Он не знал этого. Его жизнь была другой. Машина с водителем (когда отец не давал ключи от "Мерседеса"), рестораны, отели, тусовки. И вечная, выматывающая пустота внутри.
Алина сказала правду. У неё было оправдание. А у него — нет.
Он включил телефон. Школьный чат всё ещё бурлил, но теперь обсуждали другое. Кто-то выложил фото с Верой, которая сидела на скамейке. Подпись внизу: "Наша Золушка после бала". И смайлики, смацлики, смайлики..., комментарии.
Арсений почувствовал, как в груди закипает злость. Он нажал на фото, открыл список лайкнувших. Половина школы. Даже Лёха лайкнул.
"Твари. — подумал он. — Какие же вы твари. А ведь я сам был такой же. — внезапно дошло до него. — Ещё вчера. Нет, даже еще сегодня утром. Я смотрел на эту девчонку и видел только "бессловесную функцию". А она смотрела на меня и видела человека. Или надеялась увидеть".
Арсений сделал жадный глоток из бутылки и с грохотом поставил ее на столик.
"Почему ты это сделал?" — вспомнил ее слова тогда, у окна.
— Ни за чем. — повторил своц ответ едва слышно.
А теперь, лежа в темноте и сжимая в руках её дешёвую кофту, он вдруг понял, что это была ложь.
Он сделал это не "ни за чем". А
