сжалась в комок, когда Алина на неё наезжала. И о том, как тепло стало внутри, когда она сказала: "Ты здесь".
Арсений встал, подошёл к окну. Москва горела огнями. Где-то внизу гудели машины. Он стоял и смотрел на своё отражение в стекле — красивое, но какое-то чужое.
"Кто я? — подумал он. — Зачем я всё это делаю?"
И вдруг понял.
Он делал это не ради неё. Он делал это ради себя. Потому что впервые в жизни совершал поступок, который не был продиктован ни выгодой, ни статусом, ни привычкой. Просто потому, что не мог иначе.
А это стоило любых последствий.
***
В понедельник он подошёл к Вере на большой перемене. Она сидела в библиотеке, уткнувшись в книгу. Было заметно, что она вовсе нечитает, а просто смотрит в одну точку.
— Привет. — сказал он, садясь напротив.
Вера вздрогнула, подняла глаза.
— Ты чего здесь?
— Тебя ищу.
— Зачем?
— Есть предложение. — помолчал, собираясь с духом. — Давай я буду провожать тебя после школы. До самого дома.
Она округлила глаза.
— Ты с ума сошёл?!
— Возможно.
— Тебя же увидят. Лёха твой, Алина... Все увидят. Ты понимаешь, что начнётся?
— Понимаю. И мне плевать.
Она смотрела на него долго, изучающе. Потом вдруг улыбнулась. Впервые за всё время. Улыбка у неё оказалась тёплой, немного кривоватой, но такой искренней, что у Арсения сердце екнуло.
— Ты и правда дурак.
— Знаю.
— Ладно. — она вздохнула. — Провожай. Только предупреждаю, я живу далеко. В спальном районе. Тебе твой "Мерседес" придётся у школы оставлять.
— А на что мне ноги?
Она снова улыбнулась.
— Ну смотри, я предупредила.
В этот момент в библиотеку заглянул Лёха. Увидел их, замер с открытым ртом и тут же быстро исчез. Через минуту в школьном чате закипели страсти.
Но Арсению было всё равно. Он смотрел на Веру, на её смешные очки и тёплую улыбку. И чувствовал, как внутри разливается что-то, чего он ранее никогда не испытывал.
И, надо признать, это было лучше всех лайков в мире.
Диалог с собой
Первая неделя "провожаний" была адской.
В понедельник, когда они вышли из школы вдвоем, Арсений физически чувствовал взгляды, впивающиеся в спину. Сотня глаз провожала их до самых ворот. Кто-то снимал на телефон, кто-то перешептывался, а кто-то ржал откроаенно. Даже Лёха стоял с таким лицом, будто у него на глазах лучший друг вступил в секту.
— Ты это серьёзно? — спросил, когда Арсений поравнялся с ним. — Прямо сейчас? При всех?
— А что такого?
— Ты... — Лёха замялся, подбирая слова. — Слушай, я понимаю, у тебя там свои тараканы и вме такое, но... это уже перебор. Ты хоть представляешь, как это выглядит со стороны?
— Да мне плевать, как это выглядит.
— Ну да, ну да. — Лёха покосился на Веру, которая стояла, вжав голову в плечи. — Только ты это... аккуратнее. Алинка рвёт и мечет. Говорит, твоему отцу позвонит.
— Да хоть президенту.
Арсений кивнул Вере и они пошли дальше. Первые метров двести прошли в полном молчании. Вера семенила рядом, глядя только под ноги. Казалось она пыталась стать как можно меньше и незаметнее. Арсений же, наоборот, шёл с вызовом, задирая подбородок. Пусть видят. Пусть снимают. Пусть чешутт языками.
— Можно помеденнее? — вдруг сказала Вера.
— Что? — обернулся Арсений.
— Я не поспеваю. У тебя ноги длинные. И вообще, не надо идти так вызывающе. Ты привлекаешь внимание.
— Я всегда привлекаю внимание.
— Вот именно. — Вера остановилась и посмотрела на него. — Пойми, чем больше пафоса, тем больше потом полетит грязи. Если уж хочешь делать это — делай тихо. Спокойно. Будто так и надо. Не надо играть на публику.
Он хотел было огрызнуться, но понял, что Вера права. Действительно, он шагал, как на параде, смотрите, мол, какой я благородный. Она же просто хотела дойти до дома без лишнего шума и приключений.
— Извини. — сказал он, сбавляя шаг. — Привычка.
— Знаю. — вздохнула Вера и пошла рядом, уже не пытаясь прятаться. — Ты вообще много чего делаешь по привычке. Не задумываясь.
— Откуда ты знаешь?
— Наблюдаю.
Это прозвучало так просто и естественно, что Арсений даже не нашёлся, что ответить.
Они шли через дворы, потом через парк, потом снова дворами. Вера молчала. Молчал и Арсений. Но молчание не было напряженным, а даже уютным. Где-то в ветвях гомонили птицы, пахло тополиными почками и приближающимся вечером.
— Здесь. — сказала Вера, останавливаясь у старой пятиэтажки. — Я живу здесь.
Арсений поднял голову. Дом как дом. Таких в Москве тысячи. Облезлая штукатурка, железные двери с домофоном, облупленные и помятые гаражи-ракушки во дворе. Он никогда не заходил в такие дома.
— Спасибо. — тихо сказала Вера. — Дальше я сама.
— Подожди.
Она обернулась.
— Что?
— Я... — Арсений замялся. — Ничего, ничего... Просто... до завтра?
Она посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты правда придёшь завтра?
— Правда.
— Зачем?
— Мы это уже обсуждали. Я не знаю зачем. Просто приду и все.
Вера покачала головой, но в уголках губ пряталась улыбка.
— Дурак. — сказала она и скрылась в подъезде.
Арсений постоял ещё минуту, глядя на закрывшуюся дверь, потом развернулся и пошёл обратно. На душе было легко и тяжело одновременно. Как будто он нёс что-то очень хрупкое, очень ценное и боялся разбить.
Дома его ждал сюрприз.
Отец сидел в гостиной. В костюме, при галстуке, с бокалом виски в руке. Арсений удивился, но не подал виду. Обычно обычно в это время отец ещё пропадал в офисе. Рядом на журнальном столике лежал телефон. Экран его горел уведомлениями.
— Привет. — сказал Арсений, останавливаясь на пороге.
— Привет. — отец не улыбнулся. — Садись. Надо поговорить.
Арсений, вздохув, сел в кресло напротив. Сердце неприятно ёкнуло. Он знал этот тон. Тон, которым отец разговаривал с провинившимися подчинёнными.
— Мне тут весьма интересные вещи рассказывают. — начал отец, отпивая виски. — Про то, как мой сын в школе себя ведёт.
— И что именно рассказывают?
— Что ты связался с какой-то непонятной девчонкой. Из бедной семьи. Из тех, кто учится в нашей школе только по блату. И что из-за этого у тебя проблемы с окружением.
— Это не проблемы. Это моё личное дело.
Отец поставил бокал на стол. Выглядел спокоцным, но Арсений знал, что это признак сильного раздражения.
— Твоё личное дело. — повторил он. — А то, что твоё личное дело становится достоянием общественности и бьёт по репутации семьи — тоже твоё личное дело?
— Какая репутация? При чём тут семья?
— При том, что мы в этом городе не последние люди. При том, что у меня контракты, партнёры, конкуренты. И когда сын мой ведёт себя как... — он запнулся, подбирая слова. — Как подросток в пубертате, это обсуждают. А обсуждение это всегда потенциальные риски.
Арсений смотрел на отца и вдруг увидел его в новом свете. Не сильного, уверенного в себе мужчину, который построил империю с нуля. А уставшего человека, для которого репутация важнее всего остального.
— Пап. — сказал он тихо. — Ты её даже не знаешь.
— И знать не хочу. Мне достаточно того, что я узнал. Она не из нашего круга. И ничего хорошего тебе это не принесёт.
— А что мне принесёт хорошего? — вдруг вырвалось у Арсения. — Деньги? Тусовки? Девок, которым нужно только моё имя и твои кредитки?
Отец удивлённо поднял бровь.
— С чего такие мысли?
— С того, что я устал. — Арсений встал, прошёлся по комнате. — Ты понимаешь, я устал от всего этого. От пустоты. От всего того, что у меня есть. От этих лайков и понтов. А она... она настоящая. Если ей больно — она плачет. Если страшно она дрожит. Она не притворяется. И когда смотрит на меня, видит не твои деньги и не мою тачку. Она видит меня. Может, впервые в жизни меня кто-то видит.
Отец молчал долго. Потом взял бокал, отпил ещё глоток.
— Ты влюбился, что ли? — спросил без насмешки, скорее устало.
— Не знаю. — Арсений остановился у окна. — Может быть. Но дело не в этом. Дело в том, что я впервые за много лет чувствую что-то, кроме скуки.
Отец смотрел на его отражение в стекле.
— Знаешь. — сказал он неожиданно мягко. — Я тоже когда-то был молодым. Тоже думал, что чувства важнее всего. Но потом жизнь расставила все по своим местам. Чувства приходят и уходят, а репутация остаётся. Друзья, связи, положение... Это работает. А всё остальное... — он махнул рукой. — Иллюзия.
— Ты так говоришь, потому что у тебя никогда не было настоящих чувств?
Отец усмехнулся.
— Были. Но я их похоронил. Ради дела. Ради тебя. Ради всего, что у нас есть. Иногда приходится делать сложный ввбор.
— А если я не хочу выбирать?
— Придётся. Рано или поздно придётся. И лучше рано, чтоб не наделать глупостей.
Они замолчали. В комнате висела тяжёлая тишина, которую нарушало только тиканье часов на камине.
— Я не брошу её. — сказал наконец Арсений. — Не сейчас.
— Я и не прошу бросать. Я прошу думать головой. И не светить свои... эксперименты на публику. Делай что хочешь, но чтоб не шума. Договорились?
Арсений обернулся. Отец смотрел на него устало, но без злости.
— Договорились. — сказал он.
Но оба знали, что это ложь. Шум уже пошёл. И его было не остановить.
Ночью Арсений не спал. Лежал в темноте, смотрел в потолок и прокручивал в голове разговор с отцом. Вспоминал слова Веры, взгляды одноклассников. Мысли путались.
"Что я делаю? Зачем мне все это? Она права, мы из разных миров. Через месяц мне надоест... И что тогда? Она сказала, что ейбудет больно. Я сделаю ей больно. Как и все. Как и всегда".
Он перевернулся на бок.
"А если не надоест? Если это не блажь? Откуда мне знать? У меня никогда не было ничего настоящего. Вдруг это просто новый кайф? Новая игрушка?"
Вспомнились её глаза, когда она сказала.
"Если ты уйдёшь, мне будет больно".
Вспомнил страх в ее глазах. Не за себя, за него. За то, что он причинит ей боль, сам того не желая.
"Я не хочу причинять боль. Я хочу... А что я хочу?"
Он встал, подошёл к окну. За стеклом горели огни ночного города. Красивого, богатого, чужого. Его города. Города, где у него было всё, кроме самого главного.
"Я хочу быть нужным. Не мои деньги, не моя фамилия, не моя тачка, а я. Просто я. Хочу, чтобы кто-то ждал меня. Думал обо мне. Улыбался, когда я прихожу. Переживал, когда мне больно".
Он закрыл глаза и увидел Веру. Как она улыбнулась в библиотеке. Тепло, робко, но по-настоящему. Как смотрела на него, когда он провожал её до дома. Судивлением и надеждой.
"Я не могу её бросить. Даже если это ошибка. Даже если потом будет больно. Сейчас не могу".
Он вернулся в кровать, но сон не шёл. Где-то в глубине души зарождалось странное, незнакомое доселе чувство. Похожее на страх. И одновременно похожее на счастье. Похожее на жизнь.
Утром он пришёл к школе за час до звонка. Встал у входа, ждал, прислонившись к стене. Мимо проходили ученики, косились, шептались. Он не обращал внимания. Он ждал её.
Вера появилась без пяти восемь. Увидела его и замерла.
— Ты чего так рано? — спросила она, подходя.
— Ждал тебя.
— Зачем?
— Просто. — пожал плечами. — Решил, что провожать мало. Надо и встречать.
Она смотрела на него долго, изучающе. Потом вдруг шагнула ближе и взяла его за руку. Ладонь у неё была маленькая, тёплая, чуть влажная.
— Ты дурак. — сказала она тихо.
— Знаю.
— Самый настоящий дурак.
— Это мы уже выяснили.
— И знаешь что? — подняла на него глаза. В них блестели слёзы, но она улыбалась. — Кажется мне это нравится.
Он сжал её руку в ответ. И впервые за долгое время почувствовал, что всё
