сшил, опись закрыл. Написал в каждой описи: «В настоящем деле прошито и пронумеровано столько страниц. Дело сдал старший оперуполномоченный майор милиции Кушаков.» Подпись поставил, правда, без даты. Даже написал «Дело принял.» И прочерк. А теперь в каждой описи придётся писать, что дело принял я у самого себя.
-- Ну, и пиши. Мало ли как случается. – Романов пожал плечами.
Кушаков в раздражении бросил ручку, отодвинул от себя папку с делом:
-- Понимаешь. Мне кажется, что у меня за спиной все шушукаются, скалят зубы, что вот, не перешёл на службу. А не в стукачи, агенты ли ты подался, Рома, у чекистов? Не вижу, но чувствую.
Романов тоже отложил ручку, долго, внимательно смотрит тяжёлым взглядом:
-- Мой юный друг, давай я открою тебе тайну очевидных вещей. Послушай меня дурака старого, может, чего умного и скажу. Пока ты занимаешься самоедством и упиваешься собственными переживаниями, жалея себя, ты не видишь мира. Первое. Ты слишком о себе хорошо думаешь. Ни ты, ни я, никто вокруг нас никто никому не нужен. Абсолютно. Каждый из нас копается в себе, в собственных проблемах. Это в кровавом Советском Союзе всем было до всех дело. Сейчас, будешь валяться с пробитым финкой животом, все будут перешагивать через тебя. Их будет волновать вопрос как бы не испачкаться в той крови, что вытекла из тебя. В лучшем случае, «Скорую» вызовут и в ментовку анонимно брякнут. Второе. Чужое внимание стоит денег. Все эти социальные сети несут только одну задачу – выделиться из всех, выделиться из толпы, даже пусть это будет глупость, сопряжённая с потерей здоровья, частичным увечьем. Для чего? Чтобы привлечь к своей персоне внимание и общение. Пусть даже совершенно неизвестного тебе человека с другого конца света. Чтобы он тебе плюсик поставил. Ты его не знаешь, но озабочен его вниманием. Все озадачены только своими проблемами. В нашей конторе – чтобы месяц, квартал, полугодие закрыть с показателями. Чтобы «галку-палку» в графе «раскрытие» поставить. И получить денег для семьи не меньше, чем в предыдущем. А тебя начальник отдела, по итогам месяца, загнёт в сексуальную позу, и с особым цинизмом, в грубой извращённой займётся с тобой словесным сексом перед всем личным составом отдела, а то и управления. А ты сам провоцируешь его, выступая в роли «терпилы». Кушаков – «терпивец». Самому-то не противно?
Кушаков сидел, понурив голову.
-- Я ничего не успею.
-- «Темнух» у тебя много?
-- Не очень.
-- Возьми какую-нибудь, там, где за что зацепиться, чтобы лицо, «тело» какое-нибудь присутствовало, и крути уши ему. Вон, криминалисты немного освободились и «полиграф» можно использовать. У меня один знакомый имеется. Должок за ним висит. Берёг для себя, вдруг, пригодится. Но, дарю тебе! Будешь ты мне должен, а с него долг спишу. Бери криминалиста с его адской машинкой, «тело», и «дави масло». По крайней мере, будет, что сказать на заслушивании. А за раскрытие «висяков» остальное простят в этом месяце. И прокурорские такие вещи дюже уважают. И поместят твой портрет на Доску почёта, чтобы остальные ходили и плевали как в выскочку.
Кушаков внимательно смотрит на коллегу:
-- Вот ты и мужик вроде неплохой, но как скажешь гадость, прямо в душу!
-- А это, мой юный друг, чтобы не расслаблялся. И запомни ещё одну простую оперскую истину – не осуждай никогда и никого. Нарасти «броню» на душе. Даже с душегубом когда общаешься. Убил он кого-то, значит, так он считал нужным в тот момент. А тебе должно индифферентно на это. Твоё дело раскрыть преступление. Они нас кормят.
Перехватив удивлённый взгляд, пояснил:
-- Не будет «блатарей», не будет нас – ментов, прокуратуры, следственный комитет разгонять надо. Адвокаты без хлеба останутся. Да, и судейских тоже умножать на ноль надо. Я уже молчу про бедолаг - «дубаков» из ГУФСИН. Все без работы останутся. А в стране кризис. Работы нет. Куда все пойдут? На баррикады? Так, что преступники – это часть государственной системы сдержек и противовесов. Вон, скольких работой обеспечивают!
Потом Романов становится грустно-серьёзным:
-- Еду сегодня на машине на работу. Пробка на кольце, стою, медленно двигаюсь, снова стою. Смотрю на газоне какое-то движение. А там труп собаки лежит, машиной сбило. И две другие собаки – доходяги, рёбра вот-вот шкуру порвут, едят своего погибшего собрата. Я перекрестился. Не дай Бог до такой жизни дойти, чтобы каннибализмом заняться. Оттого и пересмотрел свою жизнь как киноплёнку, в ускоренном темпе. Говорят, так перед смертью бывает. Не знаю, но она у меня сегодня проскочила, пока в пробке стоял. Понял, что у меня есть – это просто замечательно! Лишь бы хуже не было! И ты, Рома, цени и береги, что имеешь, иначе, потеряешь. И плюнь, что не взяли тебя в чекисты. Забудь и иди по жизни дальше. Не оборачивайся. За спиной, в прошлом, у тебя ничего не изменилось. Как прошло, ты уже ничего не изменилось. Живи, служи.
Кушаков тяжело вздыхает:
-- Легко тебе так рассуждать. Ты в таком позоре ещё не купался.
Романов внимательно глядит на Кушакова:
-- Ты дундук в самом деле, или прикидываешься? Уголовное дело, предательство – это позор. А, что тебя не приняли – эпизод. У меня батя с детства мечтал стать военным лётчиком. Не прошёл по здоровью, всю жизнь на производстве вкалывал, в горячем цеху и это с высшим образованием. Там денег просто больше всегда платили. Пальцы настолько загрубели, что уголёк может из костра взять. Запах палённого мяса есть, а ожога нет. Так он до сих модельки военных самолётов строит. Вот такими пальцами, с помощью инструментов, клеит настолько изумительно, что диву даёшься. И потёки масла на стойках шасси изображает. Где надо, вроде, и ржавчину на заклёпках видать. С детства, как себя помню, клеит. Мне играть не давал никогда. Мать не пускает пыль стирать. Кисточкой из беличьих ушей смахивает сам, только сам. Больше сотни уже по всей квартире стоит. Трясётся над ними как над детьми малыми. Кусок пластика, по большому счёту эти самолётики. А это мечта детства. Порой кажется, что он с ними разговаривает, и лицо светлым становится, как будто он в полёте. И книжки у меня были детские про самолёты. Отец всё надеялся, что я тоже заболею небом. Пилотов у него много знакомых. Несколько раз в кабине летал. Ты бы видел, с каким восторгом он рассказывал о просторе, небе, как видно на сто километров вокруг. Даже когда он вспоминал, было видно, что он волнуется и счастлив. Но это его мечта, не моя. Я летать боюсь страшно, пока поллитру в себя не забью, не переступлю порог аэропорта. Там ещё пивом «отполирую», и всё! Моё тело готово к полёту! Ладно! Не жалей себя, Ромка! Цени, что есть. А есть у тебя служба – работа, приличная зарплата, по гражданским меркам, подполковник впереди, и ранняя пенсия. Тоже неплохо, кстати. Тебе всего сорок пять, а ты уже пенсионер! Мечта! Здоровья, правда, немного осталось, но зато пенсия присутствует.
Романов набирает номер знакомого криминалиста-полиграфолога, коротко переговорил:
-- Человек очень занят. По уши. Нарасхват. Но ради меня, через два дня готов помочь тебе. Вызывай пассажира на 14.00 в экспертно-криминалистический центр, завтра – вопросы на стол эксперту. Работаете, мой юный друг, творите!
Кушаков тяжело вздыхает и открывает папку с «тёмным делом» с «потеряшкой» -- пропавшим без вести. Начинает набирать вопросы для опроса на полиграфе.
Полиграфологи на вес золота. К ним записываются за три-четыре месяца вперёд. И не факт, что попадёшь в назначенное время. Нередко случается, что более срочное или по указанию начальства втискивают более важное дело. Только Романов, который, казалось, знал в ГУМВД всех и вся, мог вот так, запросто, вне очереди залезть, не ходя на поклон к руководству.
Кушаков набирал текст вопросов. Но мысли были далеко. Он вновь и вновь возвращался к тому, что его несправедливо обидели и не взяли на службу. Он же так надеялся! Он был уверен! Самое страшное – посеять надежду, внушить её вместе с уверенностью в исходе дела, а затем растоптать. Мечту, надежду, вот так, вдрызг, с размаху, как мокрым кованым сапогом по китайской вазе династии Мин! В крошку, в пыль, в дым, в прах! Тех, кто обманывает мечту стрелять мало! Лучше бы самого расстреляли, это было честнее.
За такими думами Кушаков продолжал набирать вопросы, поглядывая в показания жены потерявшегося, она же и заявила о пропаже дражайшего супруга.
Через три дня Кушаков прибыл на службу. Был расстроен, небрит, взъерошен, под глазами тёмные круги. Романов же, напротив, благодушен, помешивал чай в стакане в подстаканнике с символикой железной дороги, сбоку свисает нитка с биркой от чайного пакетика. Вдыхает аромат свежезаваренного чая:
-- Ромчик! Знаешь, что чай можно пить целый день перед коллегами на работе, и никто тебе не скажет худого слова?
Кушаков включает компьютер, достаёт из сейфа папку с делом:
-- Пей. Чай не входит в список запрещённых препаратов. – буркнул.
Романов развивает мысль:
-- Чай очень похож на коньяк по цвету и цвету и фактуре. Вот можешь и налить себе стакан коньяка, брось туда отработанный чайный пакетик, ложку чайную и ходи по Управлению, и прихлёбывай в своё удовольствие!
-- Угу, только запах и «выхлоп» иной. Сразу кадры вызовут, они актик нарисуют.
Романов мечтательно глядит в потолок.
-- И опять же ты прав, Рома. А, жаль! Хотел попробовать. Но не буду. Ну, давай, рассказывай, как Полиграф Полиграфович поживает? Тётку раскрутил?
Кушаков неопределённо машет рукой:
-- Раскрутили на свою голову.
-- Не понял. Поясни. Дело раскрыл?
Кушаков повесил голову:
-- Раскрыли. Лучше бы не раскрывали бы.
Романов
