посетитель таких заведений. Он здесь смотрится органично.
В таком обличии Кушаков посещал Культурно-исторический центр. Он изучал выставочные залы. Зал Ленина, зал, посвященный Великой Отечественной войне, современным войнам. Роман всматривался в фотографии погибших земляков. Тех, кто ушёл на фронт или были призваны в горячие точки бывшего Советского Союза, Афганистан, и там сложили головы.
Длинный, высокий стеллаж чёрного цвета, поделённый на ячейки, в каждой по фотографии погибшего. Все молодые лица. Перед каждой фотографией маленькая лампочка в виде свечечки, и свет бился как настоящее пламя.
Роман, забыв на несколько минут, зачем он сюда пришёл, медленно двигался вдоль фотографий, пытался всмотреться в лица погибших за Родину, словно ждал, когда они с ним заговорят. Помотал головой, стряхивая с себя наваждение, он не для этого здесь. Улыбается:
-- Ничего. Я тоже совершу пусть не подвиг, но поступок.
Сторонний наблюдатель увидел бы, что молодой человек, явно с плохим зрением, почти носом чертит по витринам, прищуривается, пытаясь рассмотреть экспонаты за стеклом. Такие вызывают не интерес, а сочувствие.
Сам же Кушаков вёл напряженную работу. Он запоминал, где расположены камеры, охрана, нет ли сотрудников госбезопасности на объекте заинтересованности. Если бы прибывающие иностранцы представляли интерес для контрразведки, то чекисты тоже бы готовились к проведению выставки заранее.
Но было всё тихо. Рабочие готовили зал современного искусства к выставке. Освобождали площади. Перемещали съёмные панели, сверялись с чертежами, выставляли оборудование, на котором будут размещаться картины, перенастраивали освещение, попутно двигали камеры наблюдения, направляя на предстоящую экспозицию.
По радиостанциям рабочие переговаривались с сотрудниками охраны. Камеры старые, аналоговые. Углы оставались вне поля зрения. И они были затемнены, чтобы не отвлекать внимания от вернисажа.
Кроме редких посетителей в разгар рабочего дня, посторонних не было. Даже охраны не видно, кроме как на привычных местах, где они мирно дремали, или морщили лоб, пытаясь разгадать очередной кроссворд. Романа это устраивало. Волнение и дрожь немного унялись.
Проводя наблюдение, Кушаков усмехнулся, ему вспомнился эпизод из «Семнадцати мгновений весны», когда Штирлиц пришёл в музей, посмотреть на скелет мамонта. Это прибавило ему уверенности.
Правда, за Штирлицем велось наблюдение силами учительницы, которая, легендировано привела свой класс в музей. С Кушаковым в музее было не больше десяти посетителей на всё огромное здание.
Роман усмехнулся. Он – не Штирлиц, а местное Управление ФСБ – не гестапо.
Только волнение не отпускало майора. Вроде ничего необычного. Всё чисто. Рутина. Но что-то внутри сжалось как камень, и нервы были на пределе. Адреналин бушевал в крови. Либо бежать или драться. Есть ещё способ, выпить стакан водки, чтобы расслабилось внутри и камень, что появился в груди, рассосался. Но пить нельзя. Надо топать в отдел. И чем быстрее, тем лучше.
На службе была суета. Так обычно происходит, когда готовится мероприятие по задержанию. Отдел у них по розыску. Кто-то печатал постановление на проведение оперативно-розыскного мероприятия, рапорт. Распечатали из интернета карту дома, где, предположительно прятался злодей. Никто не заметил отсутствия Кушакова.
Роман привёл свою внешность в обычный вид. Романов в кабинете звонил по телефону, увидел Романа:
-- О, привет!
-- Здорово! Что за суета? Кого берём?
-- Громова. Два года спортом занимается – в бегах.
-- Чем знаменит?
-- Погоняло у него «Гаврила», из-за силы дурной.
-- Какой масти будет?
-- Из животных он. Наркоман героиновый. Тело это с подельниками год назад на «гоп-стоп» граждан раздевал. А кто сопротивлялся, то Гаврила калечил. Всех взяли, но этот ушёл. Повесил на себя ещё и сопротивление, причинение сотруднику средней тяжести при исполнении. Намотал себе много чего. Уходил из города, вернулся, на притоне сейчас в «лёжке» в Покровке.
-- Притон героиновый?
-- Ага. Только тихо не подойти. Сейчас с мужиками говорил. – Романов кивнул на телефон. – Выставились под адресом с утра. Место тихое, мало хоженое. Избушка-развалюшка, только там можно огородами дёрнуть через пару соседей – чёрт не догонит.
Романов был сосредоточен. Было видно, что думает. У Кушакова всплыли в мозгу фотографии погибших, что видел в музее: «Точно как перед боем!»
-- Да, ладно. «Тяжёлые» будут?
-- Ага. Дивизия Дзержинского нам в помощь придают. С вертолётами и танками. ОМОН и СОБР за полгода надо заказывать. Их на части рвут. Кто на Кавказе зависает, кто на задании. Сами. Всё сами. Своими ручками и ножками.
-- Я пойду первым! – Кушаков тряхнул головой.— Предыдущее задержание я профилонил. Тут развлекусь.
Романов оторвался от бумаг, поднял глаза, и тяжёлым взглядом смотрит на Романа:
-- Знаешь, Ромчик, почему тебе в отделе недолюбливают?
Кушаков пожал плечами равнодушно, мол, всё равно.
-- Ты на чужих мероприятиях себе очки зарабатываешь. Вот и опять хочешь первым войти? Мол, герой? А зачем? Работа коллективная. Инициатор мероприятия планирует. Он и начальник отдела несёт ответственность. А ты пару раз чуть не сорвал. Вошёл в адрес красиво, слов нет, только не фигуранта взял, а свидетеля. Тело было ни при делах. А ты его чуть инвалидом не сделал. А злыдень выскочил в соседнее окно, благо, что мы блокировали периметр. Кое-как замяли дело, да, и родственники твои из отдела собственной опасности тебе содействие оказали. Так, что и сейчас тебе кураж нужен, а на чужое дело – плевать.
Кушаков молча, слушал. Адреналин, что чуть утих в крови, забушевал с новой силой. Он хотел ответить, но в коридоре раздался голос начальника отдела:
-- Все ко мне! В мероприятии участвуют все! Если у кого были планы на вечер – забудьте! Никаких отгулов за прогулы! Работы всем хватит.
Офицеры забились в кабинет начальника отдела. Тот оглядел присутствующих, все ли на месте. Все серьёзны. Петрович налил в стакан минералки, выпил, кивнул:
-- Григорьев, докладывай!
Капитан Григорьев встал, вышел на середину кабинета. Он хоть был и молод, относительно остальных присутствующих. Но показатели у него по розыску и задержанию преступников в розыске были не хуже чем у опытных.
Мало говорил, старался держаться незаметно, лицо мало эмоционально. Он редко выступал перед коллегами, было заметно, что лицо покрылось красными пятнами, желваки на худом лице гуляли ходуном. Но, тем не менее, ему удалось кратко, ёмко доложить ситуацию, свои предложения, где и как расположить силы и средства.
Предупредил, что Гавриле терять нечего. Все подельники-наркоманы два года назад показали, что он был организатором, а они невинные овечки-исполнители. И действовали только из-за страха быть убитыми или покалеченными главарём. Понятно, что бред собачий, но за активно сотрудничество со следствием, деятельное раскаяние, получили небольшие срока.
Григорьев стал предлагать, как расположить сотрудников, кто будет первым заходить в избу. По его раскладу получалось, что Кушакову стоять далеко от мероприятия. В обозе. На подстраховке, на всякий случай. Туда, обычно определяли, кому до пенсии полгода оставалось.
На мероприятии полную ответственность несут два человека: инициатор мероприятия и начальник отдела, который подписался под проведением его. И, как сейчас решат, так оно и будет.
Кушаков поднял руку:
-- Разрешите, товарищ подполковник!
Петрович кивнул.
-- Что же меня в обозные записал? Не старик, вроде. Здесь, вот окошко на улицу выходит, я готов через него зайти, поздороваться с Гаврилой.
-- Через окно? – Григорьев смотрел на план местности, дома.
-- Ага. Сначала кирпич, потом меня забрасывают «щучкой» следом. – осмотрел коллег. Все молчали. – Элемент неожиданности.
Начальник отдела воззрился на Григорьева:
-- Не против?
-- Не против. Только мы не знаем кто там преступник, а кто просто пришёл дозу вколоть себе, или поклянчить остатки. Нам Гаврила нужен, с остальной публикой – в отделе будем разбираться. Трупы и инвалиды не нужны, тем более сторонние. Не закапывать же их в огороде. Соседи заметят.
Народ в кабинете дружно хмыкнул, представив себе эту картину.
Потом перешли к обсуждению деталей проведения операции. Разошлись по кабинетам. Выезд через два часа.
Романов с Кушаковым в своём кабинете. Кушаков полез в нижний ящик своего стола, достал старомодные потёртые зимние
