белые?! Знаете, как мы называли тех, кто лишь временами бывал «красным»?! Ренегатами и контрой. А ведомо ли вам как мы с такими поступали?! В горла расплавленный свинец заливали! Правда же, Владимир Ильич?!
- О-да-да, товарищи! – Вздрогнув, поспешил заверить истинность слов своего генсека от испуга ставший намного более прозрачным и картавым призрак товарища Ленина.
- Успокойтесь Иосиф Виссарионович, всё-всё нам ведомо, сколько и какого свинца кому надобно кое-куда залить. Но и вы должны понять, сколько времени прошло и как много должно было состояться перемен! Дело же не в словах, а в сути. А у нашей страны она нисколько не изменилась, уверяем вас! Как было при вашей власти, так и осталось. Даже намного круче и крепче. Вы бы позавидовали нашему нынешнему хозяину.
- Правда?! А-а-а, ну тогда ладно. – Успокоился генералиссимус. – Я рад за него. В таком случае мы вас благодарим. Сожалею, что у меня не имеется возможности лично поблагодарить своих преемников на посту руководителей Советской России. Верно, Владимир Ильич?!
- О! О, да! Конечно, товарищи! – Ленин занудно отливал своим серебристо-лептонным существом, как вытащенная из термоса колба с мясным бульоном. – Я хоть сию секунду готов! Но, увы-увы! Одни политические проститутки кругом. Не пускают, ренегаты.
Сталин поморщился и подмигнул спецназовцам:
- Не переживайте, товарищи! У него после выстрелов Фанни Каплан такое часто бывает. Клинит по-чёрному, бывает и дым из сгнивших ушей валит. Сами иногда не понимаем, что пытается высказать. Его шушенскую ссылку при царе с моей туруханской каторгой было никак не сравнить! Закалка далеко не та. Но в целом, Владимир Ильич вполне достойный член нашей партии, согласен. Честно. Мы ему даже мавзолей построили для вечного упокоения, чтобы было на ком принимать парады в дни праздников, хотя бы формально системообразующую преемственность соблюдать. Правда сейчас многие из старых партийцев не хотят, чтобы он и в преисподней проводил свою откровенно двурушническую политику, неискушённых в иезуитской политике бесов смущал. Он хоть и порицал бланкизм, а сам заговорщиком так и остался. Всё равно исподволь протаскивает свою тему и тем по-прежнему смущает однопартийцев. Но и о сокрушительной всемирной революции по-прежнему мечтает вместе с иудушкой Троцким. Впрочем, это у них выходит здесь несколько более терпимо, чем бывало раньше на Земле. Неисправимые! Настоящие революционеры!
Ленин, помявшись немного для приличия, ушёл ругаться с другими партийными куртизанами, Зиновьевым и Каменевым, в своё время выдававшими Временному правительству все троцкистско-ленинские планы на вооружённое восстание. А к позднее расстрелявшему всех тех политических шмар Сталину, чернея ефрейторской мушкой усов под носом, строевым прусским шагом подошёл сам партайгеноссе Гитлер. Вскинув руку в римском приветствии, рейхсканцлер, теребя свою коричневую рубашку, уважительно спросил, а правда ли генералиссимус слишком поздно прозрел на его счёт. Будто бы после войны он высказывался в ближнем своём кругу в том смысле, что вместе с немцами большевики были бы непобедимы. Сталин ответил, что, разумеется, это так и есть, но не специально он высказывал такие слова, а просто так проговорился, притом не всем, а лишь своей дочери Светлане в узком семейном кругу, да и то на даче в Кунцево, вдали от ушей соглядатаев. Однако будущий пособник его убийства секретарь иуда Поскрёбышев всё же как-то услышал, специально записал это и много чего другого. Затем эти его записи враги советской власти использовали, как им надо было, естественно не во благо трудовому народу. Поэтому зря он этого Поскрёбышева потом не расстрелял. Да и Светка, сучка, также потом написала об этом в своих предательских мемуарах, где отца с потрохами американцам продала. На жизнь ей, видите ли, не хватало. Да и Ланой Питерс назвалась, а вовсе не Светланой Аллилуевой. Полностью отреклась и от своего отца и даже от материнской фамилии. Вот кто она после этого?! Не случайно Люцифер замуровал её у себя в девятом круге, в базовой своей иудотеке. Не скрою, я ему лично это рекомендовал. Меня он уважает, не верите, можете сами спросить. Уважил просьбу.
Оглядываясь не бежит ли кто их вязать и вновь в топку отправлять, генсек с рейхсканцлером принялись ожесточённо дискутировать о большевистской или всё-таки чисто русской природе германского нацизма и чьи генералы в конце войны оказались лучшими. Затем Адольф Алоизович принялся ностальгически вспоминать о звёздном времени своего стремительного всемирного возвышения, о том, как десятки тысяч людей, включая мужчин, бесновались при появлении его на стадионах и в пивных, особенно в «Бюргербройкеллер». Мужчины шипели сквозь зубы, стонали, женщины всхлипывали, некоторые заходились в истерике. Все просто с ума сходили при виде любимого фюрера, многие вопили, что хотят от него ребёнка. Особенно умилительным из нынешнего адова далёка казался Гитлеру следующий исторически запротоколированный факт его биографии, вошедший затем во множество исторических исследований времени его правления культурнейшей нацией Европы. Однажды рейхсканцлер, опустошённый своими как никогда бурными словесными излияниями, сидел в своей комнатке под продолжающей рыдать по нему трибуной стадиона в Нюрнберге, безразлично и опустошённо хлебал свой овощной супчик. Десятки репортёров со всего мира рвались к нему, чтобы взять актуальное интервью на тему войны и мира (Гитлера тогда как раз выдвинули на Нобелевскую премию мира и его повсюду изображали «Миротворцем» в облике волка с красной розой в зубах). Тогдашний адъютант рейхсканцлера по фамилии Брюкнер выпроваживал всех журналистов со словами: «Подите прочь! Оставьте его в покое! Разве не видите?! Он только что кончил!». Ведь толпа – его невеста. Он сам не единожды признавался, выползая от неё.
Теперь, в преисподнем своём издалёка, Гитлер вполне соглашался со своими биографами, что столь чудодейственное влияние на толпу скорее всего появилось у него после излечения от временной слепоты на оба глаза, которую он получил во время газовой атаки на Западном фронте первой мировой. Лечил его от отравления весьма специфическим в психогенном плане горчичным газом известный гипнотизёр Экарт, по ходу дела внушивший и без того от природы ярко выраженному гигантоману и параноику ефрейтору Гитлеру манию величия и веры в свою особую миссию на Земле. Отсюда, помимо страстного желания безграничной власти над толпой, будущий фюрер германской нации получил и сопутствующий симптомокомплекс неизбежных издержек для любого властелина мира, целый букет противоречивых центробежных тенденций: бесстрашие, бессонницу, приступы беспричинной эйфории, торопливые и грандиозные мысли, а также сексуальную неразборчивость и одновременно слабость. В результате все они и разодрали его гнилую личность на куски. Такой вот непредсказуемой оказалась по последствиям та гипнотерапия от доктора Экарта. Мир до сих пор в себя от того гипноза прийти не может.
В противовес белой, правосторонней русской свастике, символу белой магии, Гитлер создал чёрную немецкую свастику, «крюковый крест», «хакенкройц» (Hakenkreuz). Она символизировала чёрную магию и всеобщее разрушение. Это до такой степени понравилось всегда неотрывно наблюдающему за ним Люциферу, что он неоднократно аплодировал мыслям и делам германского, а затем и всеевропейского властелина. Дошло до того, что Адольф с подачи князя тьмы настолько уверовал в своё всемирно-историческое величие, что при создании собственной юной гвардии он замахнулся на прерогативы бога. Сам, но видимо всё-таки под диктовку дьявола, сочинил слова клятвы для гитлерюгенд: «Адольф есть истинный Дух Святой! Вручаю свою жизнь Гитлеру. Я готов умереть за Гитлера, моего Спасителя!».
Адольф давно, при жизни будучи самозваным «Духом святым», не принимал и не понимал самого смысла христианского смирения. Он искренне полагал, что все с чем-либо смирившиеся теряют право на жизнь. Фюрер первым осознал, что всё, что нужно для любого жизненного успеха – организовать побольше нагнетающей шумихи вокруг важности его достижения любой ценой, притом, как можно более стремительного, ни на какие издержки не обращающего внимания. Именно потому, что отпущенное на это время чрезвычайно ограниченно и потому бесценно, да и вся жизнь чрезмерно коротка и потому непостижимо ценна. С другой стороны, коротка-то коротка, но скучать почти всегда тоже приходится. Зачастую приходилось буквально выжимать из себя всё, что оставалось, хотя бы неказистое и на самом дне. И гипертрофировать до упора.
Гитлер понимал, что именно его ничем не примечательный облик, как и у корявенького Ленина и рябого Сталина, изначально являлся залогом его потрясающих достижений. Большинство великих мира сего, как правило, имели крайне невыразительную внешность, будь то все Ротшильды, великие Шарль Морис Талейран и Генри Киссинджер. Или те, на протяжении десятилетий остающиеся во главе некоторых евразийских стран, на редкость невзрачные коротышки с пресным и снулым взглядом, как у Гегеля. С наполеоновскими комплексами за душой, но без наполеоновского кодекса в душе. Столь контрастный облик всегда очень хорошо работает на приобретение ими основного движущего качества деспота во власти: репутации полного отморозка, до смерти пугающего именно тем, что появляется словно бы ниоткуда и способен на что угодно. Настолько одержимого своей миссией трансфернального жука, который никогда и ни перед чем не остановится, пока не достигнет желаемого и не сожрёт его, поэтому врагам лучше сразу сдаться. Ему не только нравственное смирение становится неведомым, но и элементарное человеческое сострадание к кому-либо, или эмпатия. При этом правители столь дьявольского типажа искренне считают, что иначе ничего на их свете достичь невозможно. Как любил приговаривать Гитлер фразой из Гнейзенау: «Надёжные нервы и железное упорство суть лучшие гарантии успеха на этом свете».
Тем временем неподалеку товарищ Троцкий, словно по-прежнему на пару со своей бывшей помощницей и любовницей «валькирией революции», аналогично форсировал свои формулы успеха, у него одного работающие и здесь. Причём со всё той же заразительной пылкостью, такой, что даже великий говорун и фюрер германской нации ревниво умолк, настороженно внимая лучшему из недочеловеков, всё же пытаясь хоть что-то ему возразить. Но Троцкий привычно отмахивался от всех конкурентов и в аду, по-прежнему оставаясь чересчур умным для любого спора или выяснения отношений. Сталин - другое дело, кроме сожалений по поводу невозможности расстреливать своих врагов и в аду, у него мало что формулировалось столь же отчётливо.
Выслушав очередную ядовитую реплику Льва Давидовича, он видимо далеко не в первый раз пробурчал:
- Жаль, ох как жаль, что я его тогда, в 29-ом из страны выслал. Надо было сразу расстрелять. А потом уж и остальную старую гвардию. Теперь вот приходится впустую зубами щёлкать.
Более дипломатичный, чем его напарник, капитан Хлебников сдержанно удивился:
- Непорядок, Иосиф Виссарионович?! А как же ваша
