18.
10 мая 2002 г
Киров
Я решил его обмануть. Я знаю, как это сделать. Я давно уже это решил. Еще три года назад, в Москве. Сегодня вечером, я ушел из детского приюта в свое последнее убежище.
Этот сарай рядом с мостом через речку Вятку, я приметил еще десять дней назад, когда пришел в город. Эта большая ржавая жестяная коробка, раньше служила, вероятно, гаражом, весь земляной пол пропитан машинным маслом и пахнет пережаренными семечками. На дверях с наружной стороны висит замок. Он проржавел. Я тогда обошел его вокруг, продираясь сквозь заросли крапивы и сухого прошлогоднего камыша, и обнаружил лаз, прикрытый большим куском черной фанеры. Кое-как протащил туда свою коробку и коляску.
Самое забавное. Втащил я туда коробку и здесь только впервые за все время странствий подумал – «А на кой, я все это за собой таскал, обременял себя постоянно в пути? Гораздо лучше было оставить все это в Москве. А еще лучше, надо было сжечь где-нибудь на пустыре или в чистом поле и дело с концом. Нет у меня привязанности к этому мертвому грузу. Это было когда-то моим, но теперь-то на кой?». Остался этот вопрос без ответа, да и теперь не хочу об этом думать. Что сделано, то сделано. Пусть!
Внутри оказалось очень даже уютно. Сквозь большие дыры в потолке бил солнечный свет, но от дождя в случае чего можно было укрыться. Большую часть гаража занимал какой-то хлам, но я нашел местечко, где можно расположиться на ночлег. Скорее всего, раньше сюда лазили играть ребятишки, но в этом году они еще не появлялись. Надеюсь, что выросли из таких игр и вряд ли появятся.
Десять дней назад я переночевал здесь, а потом не выдержал и пошел в детский дом. Коробку спрятал под хламом. Просто я два дня ничего не ел… знал, что не выгонят и накормят. Думал уйти через день, но задержался.
Сегодня у меня есть полпачки сигарет. Мне хватит.
Я уже давно не содрогаюсь при виде смерти. За свою жизнь я похоронил столько дорогих мне людей, все мои сто пятьдесят лет отмечены могильными крестами, как верстовыми столбиками. Вначале я только с изумлением догадывался, чтобы потом придти к спокойному убеждению, что тот кусочек мертвой плоти, который закапывается в землю, совсем не тот человек, которого я знал и любил. Ощущение потери, как это ни странно, очень быстро проходит. И на этом месте появляется уверенность, что этот любимый, дорогой человек, никуда не исчезал, мало того – его и не было вовсе в природе. Он всегда во мне самом жил, живет, и будет жить постоянно. Где-то там, глубоко внутри, нераздельно, он составляет часть моего собственного «я» и может, вероятно, исчезнуть только вместе со мной.
Вопрос остается, вопрос извечный – Вот и я исчезну, а дальше-то что? Даже если Ангел снизойдет и скажет… или покажет, что действительно есть там за концом земного существования простого, не «супермена», а самого что ни на есть обычного человеческого существа, жизнь другая, я и тогда ему не поверю. Не потому что не хочу верить, а… просто обидно будет, зачем тогда столько здесь мучился… уж лучше просто перестать быть и все. Все!
Неожиданно выяснилось, что мои прожитые почти полтора века, умещаются в картонную коробку. Двадцать, или около, килограмм макулатуры – это моя жизнь. И это все, что осталось от той жизни, которая закончилась вместе с гибелью Полины.
Лет тридцать назад за эти килограммы, я получил бы заветный талон на приобретение КНИГИ. Сколько этих книг разошлось, растерялось по жизни. Ничему-то они не смогли научить, все «шишки» нужно было получать самому. Остались только три. Я так решил. «Орлеанскую деву» ждет букинист, нужны хоть какие-нибудь деньги на дорогу, на еду. Прижизненное издание «Преступление и наказание» с автографом Федора Михайловича «Глебу Павловичу. На добрую память о совместной поездке…», отправится на Божедомку, в музей.
В дорогу… я собираюсь в дорогу, в Москве меня ничего не держит теперь… в дорогу, я возьму «Путешествие Гулливера» Свифта. Вот эта книга, на самом деле куплена на макулатуру в 72-м году. К своему стыду, я ее не читал. Не листал даже. Это будет моя последняя книга. Вещи брать незачем, я из них… или они из меня, выросли. Так что, какой смысл? Пусть все остается, может быть, кому-нибудь пригодится. В мое последнее путешествие, я пойду налегке.
В квартире, за которую уплачено еще Полиной на полгода вперед, обнаружил старую детскую коляску и когда ее вытащил на свет, решение возникло сразу. Теперь это мой транспорт.
О конечной точке маршрута я не думал. Пошел «куда глаза глядят» - очень верное выражение. А глаза мои в то раннее утро посмотрели на восток, жара в Москве спала, и то утро было такое… будто специально для дороги. Вот я и пошел. Документов никаких – какие могут быть документы у пацана тринадцати лет?
Это уже потом, ближе к вечеру первого дня, стукнула мне голову одна мысль. Стал соображать, как на Оку выйти, чтобы по ней к Волге. Но я не спешил, а потому мне было все равно, какими «круголями» идти… на четвертый или пятый день, за Серпуховым на Оку попал… а это уже совсем и не восток. И не пошел к Волге.
Сколько раз я менял маршрут за это время, уже и не помню. И где я только не был. В сентябре был в Санкт-Петербурге. Не мог не попасть на кладбище, где столько дорогих мне людей… начну перечислять, самому станет плохо. Вот и теперь слезы наворачиваются. А может, это дым от сигареты в глаз попал…
Нет, в потолочной дыре явно видна Полярная звезда! Если я чего не путаю, в звездах никогда не ориентировался. А вылезать теперь, из своего гаража никакого желание нет. Пусть будет Полярной звездой, какая разница.
На чем я? Да, после Питера, зимовал в Пскове. В школу-интернат определился, наврал с три короба. В седьмой класс по итогам собеседования приняли. Господи, учился!!! Отличником не был, но история и литература… ну, еще бы - это мое. Надо же, даже понравилось, на дискотеках такое выкаблучивал. Если бы не мое положение, дорога мне в светлое будущее…
В конце марта ушел.
Да, дом Анны в войну разбомбили. На его месте теперь клуб. Уже старое, обшарпанное здание с колонами.
Ушел. Кое-что про себя решил. Из мастерской школьной, каюсь, украл – ножовку, стамеску, молоток и рубанок. Устроил «поход по местам боевой славы». С месяц по лесам бродил, сыро еще и холодно было. В деревнях подавали, пускали ночевать. У стариков расспрашивал о партизанах. То место все-таки нашел. Нашел этот злосчастный овраг. Перезахоронил всех. Ближе к дороге, чтобы на виду были.
Кресты сам сделал, как сумел. Всем по отдельности поставил. Фрицам тоже. Провозился почти неделю. Только закончил, как милицейский «уазик» тормознул, и меня в обезьянник. Пока занимался могилами, ни одна зараза на дороге не останавливалась, никому до меня не было дела, а тут на тебе.
Сколько раз за это время оказывался в детских комнатах милиции, даже не припомню. И сколько беспризорных мальчишек и девчонок на дорогах встречал… как после гражданской войны. Большинство уже токсикоманы, наркоманы, воры и проститутки. Конечно, жаль их, кто из них вырасти может? Будущее России? Теперь-то и мне до будущего России, как до фонаря. У меня одна последняя ночь осталась. Но все равно, «за державу обидно»…
В милиции сочинил… собственно и не сочинил даже, сказал правду, что родился в деревне под Нижним Новгородом. Меня и отправили с сопровождающим в Нижний. Плацкартном. Были проблемы с коробкой, но я уперся… отвоевал.
Хотел попасть на место к 13 мая. Была такая мысль, что непременно должен Ангел появиться на том же самом месте. Рассудил так - если тогда мне было двенадцать, то и теперь тоже… «двенадцать». И по закону «зеркальности»…
Лучше бы не попадал туда!
Вначале повезло. Ночью подъезжали. Поезд наверно в график не вписывался, или наоборот раньше времени… так что остановился не доезжая, в Доскино… Тетка – сопровождающая, в это время в туалете сидела. Ну, я и сошел. Сбежал, в общем, удачно.
Дом, от которого кое-где еще торчат остатки стен с проемами окон. Походил по руинам, заросшим кустарником и крапивой. Господи, как давно же это было. Был дом, в нем прошло его детство. Вот здесь был кабинет отца. Впервые за много лет, вдруг так ясно почувствовал, что отец, наверное, его все же любил, по-своему, тихо.
Вот и сейчас, он как живой стоит посреди кабинета в широком, грязноватом халате перед двенадцатилетним мальчиком, толстый, сильно уже лысый, но восторженно жестикулирующий коротковатыми пальцами - «Представь мой мальчик, Вселенная бесконечна! Если бы себе можно было представить конец Вселенной, то тогда можно было бы совершенно точно сказать – НЕТ БОГА! Ибо, только Бог может сотворить Бесконечность… которая своей неизмеримостью, своим совершенством, только и может служить единственным доказательством Творца… Мне кажется, Глеб, что бесконечное мироздание и вся совокупность природы, во всем своем бесконечном многообразии, вся эта жизнь, даны людям для осмысления их грехопадения, дана как пример невинности. Она, всеми своими листочками, цветами, птицами и насекомыми словно говорит нам: смотрите, люди, как хорошо живется без греха, смотрите, какими вы были до того, как отпали от Бога... Пока жива природа, будет жить и совесть человеческая. А пока жива совесть, не будет конца и у человека, ибо только в этом случае, человек бессмертен...»
В деревне осталось домов десять. Церковь… еще во время войны, купол снесли. В сельпо взял четвертинку, дали без звука.
Кладбище совсем никакое, еле нашел могилки родителей. Вернее, место, где они были.
Водка. Горькая и обжигающая. Русская водка. Может в последний раз. Помянул – так надо. Вот так и не собрался поставить оградку да кресты. Может быть и правильно, все равно бы на металлолом растащили. Свежие-то металлические кресты выдирают, а уж вековой-то давности…
С водки без закуски «поплыл», плакал, тихо как щенок, поскуливая. Долго лежал на заросшем холмике, вдыхая, запахи полыни и мяты, изредка содрогаясь от необъяснимой скорби…
Уже под вечер, нашел тропинку нужную. Дорога к Волге показалась такой долгой, такой длинной… как сама прожитая жизнь. По дороге увидел стог свежескошенного сена и опять содрогнулся душой от нахлынувших вдруг воспоминаний. В таком же стогу сена познал любовь когда-то. Услышал впервые – «Уж, как я тебя люблю, соколик ты мой ясный…» Как же звали ту… самую первую? Обидно, так и не вспомнил. Кажется, Анютой…
К Волге вышел, солнце уже село, на проходящем мимо теплоходе «Афанасий Никитин» иллюминацию зажгли. На берегу долго стоял, озираясь по сторонам, пытаясь найти то самое… и не узнавал ничего.
- Здравствуй, Глеб. Напужал тебя? Извини. – Подошел и погладил по головке. – Ты решил со мной не разговаривать?
- Меня теперь ничем уже не напугаешь. Отвечай - за что? За что? За что?
- Только не надо размахивать кулаками. А то я могу тебя зажать между колен, да отшлепать, как следует. Успокоился?
- За что?
- Это ты про Полину?
- Сам знаешь. Почему именно она? В то самое время, когда…
- Ты так нуждался в «материнской» ласке…
- Сволочь… неужели нельзя было?..
- Я там был не при чем… самолет сам развалился. Там было много… но пришел срок только двум.
- Полине?
- Ну, что ты. Другим… неважно. У нее было шесть секунд, чтобы подумать. И последняя ее мысль… ты
