думаешь, о тебе, о Глебушке? Вот тут ты ошибаешься. Твоя любимая Поленька успела подумать только о двух миллионах фунтов, что в сумочке на полусотне пластиковых карточек «Americanexpress»…
- Ты врешь…
- Побожиться? А это сколь угодно будет. Вот те истинный крест! И не верти башкой, открутится. Нет сегодня грозы, не предвидится. И берез нет. И вообще, мы тогда стояли вон на том месте, где сейчас мэр Нижнего, себе особнячок грохает. Но я не к тому…
- Что еще?
- Ты, как я посмотрю, решил всем гробам поклониться? Как там…- «Любовь к отеческим гробам… и та-та-та-та-там…» дальше не помню.
- Тебе что за дело?
- Так… напомнить хочу. Одно кладбище забыл посетить. Миусское, в Москве.
- Зачем?
- А как же семейство купца Медведева? Верно, забыл?
- Что с того, что забыл? Всех не упомнишь…
- Да… не понимаешь… жаль. Ладно, прощай пока. Есть еще у тебя время понять, а мне подумать…
- Куда ты? Постой! Что я должен понять? Что?..
«Вот так всегда… появится, заморочит голову и в кусты. Какие к черту «кусты»?
***
Вот, примерно так все и было. Тогда, два года назад. В прошлом году не появлялся… А в этом году обязательно должен быть. Я его предчувствую. Еще и потому будет, что я… мне кажется, что я понял. Так кажется. Я понял, о чем он мне два года назад, когда о Миусском кладбище…
Так, пять сигарет осталось, надо до утра растянуть. Только как бы не спалить здесь все. А почему бы и нет? Еретиков всегда палили. Я – еретик… нет, не люблю запаха паленого мяса.
Так. Что было дальше? Дальше «вниз по матушке по Волге». Лодку добыл. Неплохая была лодка. Сверху принесло, прошляпил кто-то. Вместо весла доску подобрал и поплыл малой скоростью. На ночь на островах останавливался. С едой бывала проблема. Однажды дня четыре ничего, кроме воды. Уже за Волгоградом в какой-то деревне продал лодку. Далее пешком вдоль канала. Еще раз захотелось на Черное море взглянуть. До Геленджика добрался, к середине июня. Все лето стоял на рынке, торговал овощами, фруктами «от хозяина». На угол и жратву хватало. По вечерам на берегу сидел, купался, когда не лень было. И все думал, думал… о чем, сейчас и не вспомню.
Все. Кажется, светать начинает. Две сигареты осталось. Одну сейчас, одну потом.
Что еще не забыть?.. Хотя какая разница?
Нет, надо. Потому как через этот случай я и понял все.
Осенью того года я в Омске оказался. Просто залез на пустую платформу и поехал. Куда состав погнали. Мне было без разницы. В Омске сняли. По разным учреждениям потаскали, да опять в детский дом и пристроили. Здесь сказал, что из Грозного. Сирота. Так сказать, «дитя войны». Пожалели.
Я тогда решил – будь что будет, только теперь я из детского дома никуда. Все равно где «молодеть» дальше, на полном государственном обеспечении. Пусть теперь у них будут заботы…
И вот что странно. Временами, я как будто забывал, что мне больше сотни лет. Мне все нравилось – и сидеть за партой, и ребятишки, которые меня окружали. И даже… смешно сказать, первый раз в жизни попал в цирк. Строем попарно сводили. И, ничего – понравилось. Книжки детские читал. Забавно.
Пробовал начать писать «мемуары». Целую тетрадку исписал. Клавдии Семеновне, учительнице литературы показал зачем-то. Заиграла тетрадку. А меня на городскую олимпиаду по литературе. А там писали сочинение по Солженицыну. «Один день Ивана Денисовича». Я писать не стал, больно было вспоминать. А по школьному писать, не хотел. Клавдия Семеновна очень переживала. Даже жаль ее стало немного.
Вот до апреля этого года я так и жил.
А в апреле…
10 апреля вызывает меня к себе в кабинет директор детского дома Иван Борисович… фамилию его, я тогда не знал, ни к чему было. Мы его «Жердяем» звали. Высоченный такой, за два метра и худой. Лет пятидесяти.
- Можно, Иван Борисович? Мне сказали…
- Проходи, Глеб. Садись. Ты у нас в доме почти полтора года, а мне все никак не удается с тобой поговорить по душам.
- А что? Кто-нибудь на меня телегу катит? Я вроде бы ничего такого… курю, так и все курят.
- То, что куришь, это конечно, плохо. Но я хотел с тобой просто «за жизнь» поговорить. Как ты себе свое будущее видишь?
- А никак не вижу. Живу, пока живется.
- Так не всегда же так будет.
- Конечно, не всегда, Иван Борисович. Потом я умру.
- Ну, мы все когда-нибудь…
- Тогда чего об этом…
- Не перебивай старших. Надо еще жизнь прожить.
- Ага, «чтобы не было мучительно больно…»
- Литературу ты знаешь. Это похвально, что много читал. Я, например, только пять лет назад прочел всего Фадеева. Хотя и сам Фадеев. Однофамилец, конечно.
- Иван Борисович… а… скажите… как вашего отца звали?
- Борис Глебович. А что? Его-то давно нет в живых…
- Расскажите…
- Что бы ты хотел?
- О своем отце.
- Да рассказывать почти нечего. Я родился в начале 55-го, а в конце 61-го родителей моих не стало. Так что с семи лет я тоже сирота. В этом детском доме вырос, пединститут закончил, да и напросился сюда обратно, директором. Вот такие дела…
- А как? Как их не стало?
- Убили их. Бандиты убили.
- За что?
- Да за что бандиты убивают? Ясное дело – бандиты. Ограбили сначала, а потом убили. Меня случай уберег. В середине 61-го отец неожиданно получил от кого-то огромную по тем временам сумму. Жили мы тогда не то, что бедно – как все. А тут вдруг невообразимая сумма. Неделю не могли выдать на руки даже часть денег, отродясь на почте таких сумм в глаза не видели. Пришлось в областном банке заказывать. Да и на руки-то выдали всего ничего. Остальное сразу на сберкнижку определили. Только бандиты этого не знали… так что, верно говорят, деньги еще никому счастья не приносили…
На следующий день ушел из детского дома.
Это я… я послал Фадеевым деньги!
Это я, как теперь говорят, «заказал» Медведевых! Из-за этих же проклятых денег.
Это я! В тот день понял, для чего Ангел со мной такое сотворил, для чего жить «наоборот» заставил.
Я должен был искупить тот грех! С Медведевыми.
А я вместо этого, новый совершил, да не один – Фадеевы, Полину еще впутал в…
Времени искупать у меня не осталось. Да, честно говоря, я и не знаю, как это делается. Не знаю, что такое «каяться».
Это у Федора Михайловича все хорошо – вышел на перекресток, лбом об мостовую хрясь, и всем - «я убил». И дальше всей своей жизнью только полезные, дела и поступки. Может быть, это и есть покаяние и искупление, но это не для меня.
А если я не верю в греховность и добродетельность. Я не верю в красивые сказки. Даже если им несколько тысяч… да пусть хоть, миллионов лет. А если бы и поверил, вдруг сразу и безоговорочно поверил, то даже для «ритуала Раскольникова» времени у меня совсем не осталось.
Я устал быть заложником у самого себя.
Это я теперь спокойно произношу про себя эти слова, а тогда, 10 апреля…
Теперь я спокоен. Я принял решение. И нет во мне страха. Я устал и хочу одного - НЕБЫТИЯ.
Эту последнюю сигарету я там…
В старом фильме, если не путаю, «Лифт на эшафот». Там еще Ален Делон. Ему там еще голову на гильотине в конце… там тоже, перед этим самым, глоток вина и сигарету. А потом ведут. Так он, этот герой Делона, по-моему уже не соображал ничего, когда это вино и сигарету… не чувствовал он их, ни запаха, ни вкуса. Кроме страха, он ничего не чувствовал. Я так не хочу. Я сильнее, я это знаю. Вина у меня нет, но вот последнюю сигарету… так, чтобы прочувствовать запах табака, дыма… пусть будет «последний глоток жизни» с этим ароматом, а не как у Делона… с запахом собственного дерьма. Я это могу и я это сделаю.
Я иду не на казнь. Не чувствую я за собой греха… или преступления. И если бы заново, то повторил бы все… ну, почти все.
Я просто УСТАЛ. Устал ОТ ЖИЗНИ. Она мне не надоела, я просто устал. Смертельно устал. И я не хочу, чтобы она заканчивалась по-другому. Лучше сразу. Теперь. Сейчас.
Все. Пора двигаться. Солнце всходит. Здесь совсем недалеко, только мост перейти и по Профсоюзной, а там дворами… короче. Главное, не спасовать в последнюю минуту… никаких иллюзий, никаких догм. Главное, не поддаваться соблазну пресловутой «будущей жизни»…
На кой черт я перекрестился? Ведь говорил себе…
Успевает еще голова в коротком этом полете увидеть самую малость, пустяковину – пустую бутылку с надписью «Клинское» да кусок неба, опутанный тонкими нитями. Дальше вспышка такая яркая, как из темноты вдруг на солнце, только еще ярче в разы… вот и все.
***
Дурак! Ой, какой же дурак! Что натворил! Какую музыку споганил!
Да и я тоже хорош, нечего сказать. Ведь знал же, видел же, что с ним творится. На пять минут… какое там, на минуту всего и не успел. Летел сломя крылья, в вираж не вписался, так неудачно приземлился, крылья сломал, когда теперь новые появятся. А все для него же, подлеца, старался, для него же выбивал. Сражался с целым Сонмом, требовал, умолял, доказывал, а больше «на глотку брал», когда аргументов и фактов не хватало. Но ведь и добился же!
С таким сюрпризом, с таким подарком к нему… а он вот так распорядился тем, что ему не принадлежит…
Я для него, можно сказать, зубами вырвал еще сто лет жизни, а он… вот ведь беда какая. Честно говоря, очень я рассчитывал на этот «научный» эксперимент. Была такая мысль – а хватит ли его еще на сто лет?.. а потом, потом, может быть еще на пару сотен?
И что теперь с этим «стольником» делать, ума не приложу. Не возвращать же его Сонму? Ну, этого они от меня не дождутся, не для того глотку драл. И кто мне теперь компенсирует сломанные крылья? Попал, как кур в ощип.
Во всем этом сегодняшнем происшествии есть только один спорный вопрос. Стоит ли зачитывать и принимать во внимание тот факт, что Глеб перед тем как неразумно расстался с жизнью, все-таки перекрестился. Или же это было сделано бессознательно, по… привычке, и сей факт является, так сказать генетическим рудиментом? Но, так или иначе, дело его не закрыто и требует дополнительного расследования в Вечности. К сожалению, это уже не моей компетентности и юрисдикции. Меня еще тоже потаскают по разным инстанциям…
Идея! Я эти дополнительные сто лет жизни обратно не потащу, а оставлю в дар тому, кто первый исследует «макулатурные» свидетельства существования Глеба Павловича Фатюнина и сделает попытку хоть как-то объяснить… все происшедшее.
Да, будет так!
Ума не приложу, как я теперь буду добираться до страны Восходящего Солнца. К своей «старушке». Надеюсь, что хоть там эксперимент не сорвется.
И как сказал мне один французский писатель «Жизнь — чередование смертей и возрождений. Умрем, Кристоф, чтобы родиться вновь»! Наивное и безграмотное заявление, но звучит красиво.
Я ему тоже, в свое время, предлагал…
От автора.
Если кто-то подумал, что я принял это «предложение», спешу разочаровать. И даже более того. Со всей решимостью заявляю, что мне эти «дополнительные сто лет» жизни, совершенно ни к чему. Мне своих, сколько уж там отпущено, хватит.
А потому, любому, пожелавшему принять этот «подарок», готов предоставить по первому требованию все 20 килограмм материалов.
