- Не только спас, но и до дому доставил-с в полном здравии.
- Значит, я у вас в должниках. Так?
- Дело прошлое. Только с того самого случая я со стороны за вами… очень вы мне тогда понравились. Смелостью и буйством.
- Что ж в том хорошего?
- Да и дурного не вижу в этом. Понятно - жизнь кипит. Наблюдал я за вами из любопытства – чем, думаю, такой человек закончить может. Жизнь его к ногтю придавит, али он ей бока намнет.
- Ну, и к какому выводу?..
Здесь Прохор Петрович как будто даже взгрустнул, отчего лицо его сразу стало сморщенным, жалостливым и еще сильнее «взрыхленным». В довершении, даже платок достал и звучно прочистил нос.
- Прошу прощения… - тут же приняв прежнее выражение лица, серьезно спросил - Спите вы спокойно? Кошмары не мучают? Потому как при такой… внутренней организации…
- Какой?
- Умны вы больно, а через ум свой и подвержены всяким… движениям…
- Что ж с того?
- Как вам это… вот, у купца, скажем, ум весь в расчет уходит, в деньги то есть. А вы-то, не купец, бери выше - барская косточка. А потому по организации… тьфу ты, слово привязалось, тоньше, я думаю. Потому понятие о чести там… о совести имеете. И как тогда?
- Не понимаю. Что с того следует?
- Я спрашиваю, совесть-то по ночам не мучает?
- С чего бы?
- Вот ехал и думал, что вот так сразу, прямо с порога и бухну. Ан, нет. Ладно, давайте я, будто и не про вас стану рассказывать. Расскажу один случай, вас как бы и не касаемый вовсе.
- Попробуйте. Я слушаю.
- Прошлой осенью еще было. Взяли мы одного хитрована по воровскому делу с поличным на Тверской возле Елисеева. Васька Темный – известный тип, разбоем промышлял, а на воровской мелочевке попался. Оказался в придачу еще и беглый с каторги. Решил поменять участь – утек. Убежал, да через два месяца и попался. Я-то его грешного уже давно знал. И он меня… привечал, одним словом.
Сидит, стало быть, он в участке неделю, другую. А конец октября холодный был, вот он и приболел. Приболел, да так, что помирать собрался. Хотели его в тюремную больницу отправить, а он ни в какую. Говорит «все едино, где помирать, оставьте». А перед самой своей кончиной просит, чтобы я пришел, есть что сказать, мол. Я, понятное дело, сделал такое одолжение, пришел. Вижу, действительно совсем плох, уж глаза закатывать стал. Так вот при мне и помер. Только успел он мне кое-что рассказать перед смертью. Известно дело – перед костлявой какой резон врать. Так что выложил он, как на духу, что узнал от другого такого же «сильно каторжного» про убийство целой семьи купеческой, самого купца с супругой с дочерьми. По дороге в Новый Иерусалим. Да с такими подробностями, что не поверить мудрено.
- Я в это время в столице был.
Прохор Петрович будто и не услышал ничего, только заторопился как-то, комкая слова.
- Мне бы забыть весь этот разговор… а я с дуру-то, возьми и бумаги все подними. Поднял, прочитал, да и поехал в Санкт-Петербург, познакомиться со свидетелями по тому делу. А там очень любопытные вещи узнал. Действительно, были вы в столице… только неделей раньше, а всем свидетелям выдали потом по сотенке, чтобы они показали, как надо. А в день, когда душегубство произошло, вас там не было-с. А были вы, страшно даже подумать… стояли за деревом и наблюдали, как шайка лихих людей…
Остановился на этой фразе и снова шумно высморкался в платок. Глеб же слегка поморщился, встал с кресла и подошел к окну.
- Вы все выдумываете!
- А чего ж вы тогда так разволновались. Я же сказал, что не про вас все это…
- Душновато стало – где-то гроза идет. Я тогда в Павловске у любовницы был.
- Были, верно. Были-с… только через два дня.
- И с чего вы взяли, что я непременно за деревом стоял?
- Да это так… только слово. Может и не за деревом… за кустиком каким или еще за чем… Больно вам хотелось посмотреть, как же это все получится. Да потом, сразу же, недалеко в лесочке, скажем, исполнителям большущую сумму денег отвалили за содеянное. Сумма настолько большая оказалась, что не смогли ее поделить разбойнички, друг дружку с горяча-то и поубивали – это вы верно все тогда рассчитали – такие средства у одного должны были остаться… а уж с последним-то можно легко справиться. Только немного здесь промахнулись. Выстрелили с двух шагов прямо в лицо, а он возьми и выживи. Выжил да скоро вдоль по каторге и пошел, как это обыкновенно с ними и случается…
Вот какая история получилась. Остался молодой человек с купеческими миллионами, да за два года сумел еще и удвоить… или даже утроить состояние. Опять же приятные знакомства в самых верхах помогли… конечно, за определенную благодарность. Опять же поставки в армию государственные, а это самое верное дело для умного человека – армию провиантом снабжать. Богоугодное дело с одной стороны, а с другой так и весьма прибыльное. А где деньги, там и… Вот и жениться смогли, на ком хотели. И здесь благодетелем вышли – хоть и графья, да в кармане вошь на аркане. Так с потрохами и купили. Так что молиться они на вас должны, как на идола… или как на ангела дарующего нечто уж совсем неземное…
Весь свой монолог почти скороговоркой произнес и замолчал неожиданно. И снова платок из кармана потянул.
- Сколько?
- Что сколько?.. Ах ты, боже ж мой! – Прохор Петрович даже руками всплеснул – Вы, что же, ненароком подумали, что я с вас хотел бы что-нибудь получить, в обмен на молчание? Господь с вами – я и так все это в могилу унесу. А, впрочем… извольте оплатить дилижанс от Женевы до вас и обратно, если вас не затруднит. Всего-навсего пятьдесят франков. Вас, надеюсь, не затруднит такая сумма?
Глеб спокойно подошел к стене, за письменным столом, за висевшей на стене картиной, небольшой потайной ящик открыл и достал ассигнацию в сто франков.
- Это за ваши дорожные хлопоты… надеюсь, хватит. Только один вопрос, Прохор Петрович.
- А это сколько вам будет угодно.
- Я не понимаю, в чем все же ваше любопытство заключается, если не из-за денег? Неужели вы надеялись, что я тут же вам признаюсь, в том, что не делал. Пуще того, раскаиваться начну, в грудь себя начну колотить? Или сам на себя еще наговаривать начну? То, что вы мне здесь сообщили, действительно ко мне никакого отношения не имеет – сочинить же можно разное… до известного предела, разумеется. Вы думаете, что вы первый такой у меня посетитель? Да за два года, мне еще и не такие истории рассказывали про меня, да мне же и в глаза. Представляю, до чего додумываются в мое отсутствие. Одно могу сказать… впрочем, пусть все остается, как есть – в неизвестности. А молва людская – вздор. Вот ведь до сих пор мы не знаем – убивал ли Борис Годунов царевича Дмитрия или нет. Нет улик – нет и преступления. Больше скажу, мне совершенно все равно, что вы обо мне думаете. И еще… хоть вы и следователь, и я думаю, что неплохой, но вот только что сами себя с головой выдали. Выдали, что придумали все. С потолка все взяли. И быть может, даже и не ездили никуда. Вы сказали, что у любовницы в Павловске я был два дня спустя. Признаюсь в одном - никакой любовницы в Павловске у меня никогда не было. А, следовательно, и бумаги по тому убийству вы тоже в глаза не видели… потому как нет этих бумаг, и не было. Мне это доподлинно известно. Не понимаю, на что вы рассчитывали, едучи сюда?
Прохор Петрович снова всплеснул руками и даже чуть подскочил на кресле.
- Глеб Павлович! Глеб Павлович. Так это и прекрасно, что не было любовницы. Это-то и прекрасно. Нет, и не было никогда… прекрасно, распрекрасно... И бумаг тоже не было – ну, откуда бы им вдруг взяться? Может, и были, да тать утащил… ну, и Бог с ними. А только… вдруг не все утащил? А? Тогда как же? Да не беспокойтесь, действительно никаких бумаг и нет. Мне же было весьма любопытно посмотреть на вас, как вы станете меня слушать… вдруг, сморгнули бы… или еще что. Важно зацепочку какую-нибудь заполучить, а там… такое можно…
- А там глядишь, и притянуть по закону можно будет? Так что ли? Но и мы не лыком шиты – университет хотя и не закончил, но…
- Да я же и говорю – умны вы больно, куда мне с вами тягаться. Так… бес попутал.
Прохор Петрович, вздохнул виновато, поднялся с кресла и, выглянув в окно, засуетился
- Да и впрямь дождем пахнет. Надо бы мне поскорее до дилижанса добраться. Разрешите откланяться.
- Не смею задерживать.
- Благодарствую за хлеб-соль и откланиваюсь. Мое почтение Софье Григорьевне. Уж вы передайте. Надеюсь, что мы еще с вами, Глеб Павлович, встретимся.
- Земля кругла.
- Не провожайте.
- Прощайте.
Глеб вышел с Прохором Петровичем на террасу. Долго смотрел, как его непрошенный гость семенил по дорожке, опасливо поглядывая на набегающие со стороны озера тяжелые облака. Потом медленно вернулся в кабинет.
В кабинете у окна, спиной к нему стояла Софья
- Соня? Ты давно здесь? Я не слышал, когда ты пришла.
- Давно. И я все слышала.
- Как тогда тебе этот тип показался?
- Скажи, Глеб… все так на самом деле и было?
- Что бы ты, любимая, хотела услышать?
- Правду.
Ах, как захотелось вдруг Глебу в это самое мгновение увидеть себя со стороны. И это ему отчасти даже и удалось. Краем глаза увидел себя в стеклянной дверце книжного шкафа. Прислонившегося спиной к дверному косяку, скрестившего на груди руки и слегка наклонившего к плечу голову. На одно мгновение промелькнула мысль «зачем я здесь? Разве этого я хотел?». Но тут же, в той же стеклянной дверце, у себя за спиной увидел и того, другого. Он всегда появлялся неожиданно и в самый неподходящий момент…
«Как мы с ним похожи. Он и одет теперь также как я. Можно сказать, близнецы. Все отличие – он волосом светел… впрочем, ничего удивительного, верно так и должно тому быть…».
- Правду… какую правду? Еще немного и я, кажется, сам поверю во весь этот вздор, который мне пришлось услышать за эти два года. Я поверю в то, что не только присутствовал при убиении, но и сам… сам все это проделывал. Какую правду ты хочешь знать?
[justify]- Ну, прямо Чарльд Гарольд, не иначе. Расскажи ей, где ты был тогда. Так будет лучше. Да не вздрагивай, она меня не видит и не слышит. – Он прошел бесшумно по кабинету и сел на краешек дивана. - Я могу присесть
