Памяти ЕВы
Жизнь должна быть поиском – не желанием,
а исследованием; не претензией быть
тем или быть этим, -
а поиском ответа на вопрос: «Кто я такой?»
Ошо.
Люби жизнь. Живи любовью
Герман Гессе
Герман Гессе
1.
С этим лифтом у меня были самые неприязненные отношения. После того, как однажды (этой зимой еще) я просидел в нем в полной темноте около часа, в ожидании вызволения, я успел высказать ему все, что о нем думаю, а также обо всех его предках вплоть до сорокового колена. И он запомнил меня.
Вот и теперь, как только я зашел в подъезд, он, заметив меня, клацнул своими челюстями дверок и с воинственным бряцаньем помчался наверх предупреждать кнопки звонков всех квартир о моем появлении. Взлетев на последний этаж, он затаился, готовый при первом же удобном моменте преподнести мне еще какую-нибудь пакость.
Я же не хотел сегодня войны – я был угнетен и раздавлен, а потому тих и робок. Не спеша, поднялся на седьмой этаж и нажал кнопку звонка. Звонок не работал или же его не слышали.
Лифт сорвался и теперь уже с победным воем пронесся мимо меня вниз, громыхая всеми своими металлическими частями. Внутри него почти эхом услышалось, «а-ах…». И все. На первом этаже это «ах» выпорхнуло из кабины, стальная входная дверь подъезда ухнула, щелкнув замком. И стало совсем тихо. И стало слышно, как глухо колотится мое сердце, отвыкшее ритмично подниматься на 169 ступенек вверх, как…
Дверь открылась. Босая, в одной давно выцветшей оранжевой мужской рубашке, доходящей ей чуть не до колен, с мокрой головой, с сосулек волос которой падали капли и расплывались более темными оранжевыми пятнами на груди, без очков, а, потому близоруко щурясь, стояла Она.
Мы давно уже научились понимать друг друга без слов, и поэтому, увидев меня, она только отрицательно покачала головой. Но, видимо прочитав в моих глазах что-то еще… вроде «… ведь надобно же, чтобы всякому человеку, хоть куда-нибудь можно было пойти…» все же шевельнула губами почти беззвучно
- Подожди, я сейчас.
Ушла. И тонкие мокрые следы ее ног на линолеуме ушли за ней в темную, а потому бесконечную даль прихожей. Следы манили и обещали несбывное… никогда.
- Вот, возьми. Возьми и иди.
В руке моей оказалось средней величины яблоко, неправдоподобно прозрачно красное, с небольшим желтым кружком на боку. Я как во сне повернулся и пошел. Спустившись на один марш, обернулся. Поднял к лицу яблоко и понюхал – пахло оно шампунем, травами и горечью. Я поднял глаза и только хотел спросить «надеюсь, этот плод с древа познания добра и зла?», но натолкнулся на очень грустную и загадочную улыбку «Моны Лизы» - мокрой «Моны Лизы». Не успел наглядеться и запомнить – дверь сама собой тихо закрылась и тихо-тихо, словно боясь спугнуть вот это коротенькое мгновение, щелкнул замок. Поставил точку. Или многоточие.
И только когда я спустился вниз, я понял, что случилось что-то непоправимое, что-то окончательное и трагичное. Наверное, потому, что лифт стоял передо мной. Он просто стоял. Открытый и без света внутри, он был похож на ящик гроба.
Господи, да он же мне сочувствует, он проникся. Даже он.
Мысленно мы перекинулись ничего не значащими фразами вроде «Прости, я ошибался», «Бывает… до встречи», «Пока…»
Сжав в руке яблоко, я вышел в адский зной московского июля. День еще только начинался.
***
Раннее утро. После вчерашней грозы и ночи, изнурительный зной, донимавший город несколько дней, выдохся. Пружины дивана подо мной запели свое беззастенчиво фальшивое многоголосье, словно предупреждая, что их обязанность нести на себе мое бренное тело заканчивается, пора и честь знать.
Сон, который полночи преследовал меня, свернул куда-то за угол, не оставив после себя ничего. Не открывая глаз, пытаюсь вспомнить хоть какие-нибудь его лохмотья, но из этого ничего не получается - только ощущение внутренней пустоты и… как ни странно, досады.
Я открываю глаза и долго смотрю на неправильный прямоугольник неба в открытом настежь окне. Прямоугольник такой прозрачной голубизны и глубины, что мне кажется, я вижу в этой глубине заблудившуюся в утреннем небе звезду.
Я смотрю долго, не мигая. Глаза начинают заволакиваться влагой, и кусочек неба расплывается. Через эту влагу, как сквозь увеличительную линзу я вдруг, совсем рядом перед глазами вижу зимний пейзаж и одинокий крохотный домик с трубой, из которой легкий дымок поднимается прямо вверх. Домик зарешечен и до меня доходит, что это рисунок на шторе. Странно, что никогда его прежде не замечал или же просто привык к нему. Если к тому же учесть, что этих домиков геометрично разбросанных по ткани… когда-нибудь я их сосчитаю, может быть. Я закрываю глаза, и тут же появляются две крупные слезы – одна сползает и попадает в ухо, другая застывает у ноздри.
Вставать не хочется. Если я сейчас встану, то сразу увижу за окном балкон напротив, снова услышу «зарю» немного сумасшедшего трубача. На солнце блеснет его труба и над колодцем двора снова зазвучит печальная мелодия из «Романса о влюбленных».
Это было так давно. Тогда мне было что-то около четырнадцати. Тогда по ночам мне еще снились необыкновенные сны, заканчивающиеся поллюцией. И были съемки фильма в нашем дворе. Я днями напролет как завороженный смотрел на всю эту киношную суету. Смоктуновский выходил на балкон и… неважно, что это была всего лишь фонограмма, совсем неважно – сердце мое сжималось от этой мелодии и рвалось на куски от желания любить, любить до самозабвения. Также неважно было и то, что самого предмета этой любви еще не было, это не имело никакого значения – главное было желание любить. Как давно это было.
Знаю, что стоит только оторвать голову от подушки, сразу увижу лежащее на столе яблоко, рядом с ним прислоненное к стопке книг фото. Смуглое лицо, немного наклоненное вперед, а потому крупный «бодающий» лоб с большими, смеющимися глазами, тонко очерченными скулами, острым подбородком и немного великоватым тонким с небольшой горбинкой носом. И темные волосы спадающие чуть вперед. Мне не надо подниматься и даже открывать глаза, чтобы видеть это лицо.
Что я лежу? Надо вставать и что-то делать. Что-то такое немедленно начинать делать. Очень важное. Важное потому, что там же, рядом с яблоком лежит мой паспорт, из которого торчит железнодорожный билет с радужной наклейкой. Билет на сегодня. Сегодня, уже совсем скоро, через каких-то двенадцать часов я буду далеко и уже не смогу…
Я резко сажусь на застонавшем диване. Ноги, запутавшись в простыне, стаскивают ее на пол. В другое время это… но только не сейчас. Сейчас я должен что-то срочно сделать. От резкого подъема кружится голова и плохо соображается, но взгляд ложится на телефон, лежащий на стуле, с проводом, уходящим в коридор. На стуле же, рядом с телефоном пачка сигарет и пепельница. Моя рука тянется к трубке телефона, но непроизвольно хватает полупустую пачку. Выудив сигарету и сунув ее в рот, я окончательно пробуждаюсь.
Я беру трубку и нажимаю redial, потому что последний звонок… да, собственно, и единственный номер по которому я еще изредка звоню последние несколько лет.
Долго, очень долго не берется трубка. Примерно на восьмом или десятом гудке, я замечаю, что сигарета у меня не зажжена и начинаю искать взглядом зажигалку. По пути взгляд падает на будильник. 6.15. Сообразив, что звоню слишком рано, я уже хочу положить трубку, как…
- Да, что-нибудь случилось?
- Я уезжаю – говорю чужим, еще «не проснувшимся» голосом
- Хорошо.
- Что хорошо?
- Хорошо, что меня разбудил. Как ты догадался, что мне в шесть надо…
- Не знаю…
- Подожди. – Она кладет трубку, я слышу, как она открывает дверь в другую комнату – Светка, вставай, мы проспали. Через час приедет отец.
Слышится вопль котенка, которому наступили случайно на хвост
- Не хочу в деревню. Не хочу к старикам. Ненавижу деревню.
- Света!
- Я уже четырнадцать лет Света! Что мне там делать? Грядки что ли полоть? Сходить некуда, шпана деревенская пристает…
- Поговори мне.
- Короче, ты что хочешь, чтобы я тебе в подоле ребеночка привезла? Тогда, пожалуйста, сама нянькать будешь!
- Все. Вставай, я сказала… - и через паузу, уже мне – Извини, совсем от рук отбивается, самый вредный возраст.
Я не успеваю ничего ответить, слышу, как там хлопает дверь, щелкает замок, берется параллельная трубка и раздается Светланин голос
- Это вы? Раз молчите, значит, это точно вы. Слушайте. И ты, мама слушай. Короче, слушайте, может, хватит вам, а? Может, хватит вам как первоклашкам дружить, ходить по городу за ручку и молчать, а потом тискаться в подъезде.
- Светка, что ты себе позволяешь? Немедленно положи трубку, я кому сказала!
- Не положу! Мне все равно терять нечего, меня все равно отправляют в ссылку. Эй, как там вас, будьте, наконец, мужчиной, переезжайте к нам. Я не буду подглядывать, когда вы будете с мамой заниматься сексом, честное слово не буду. Хотите, я даже буду вас звать папой. Вы мне нравитесь, хоть и постоянно молчите, а мама вас любит, я знаю… вот, слышите, она даже не орет на меня – значит я права.
[justify]- Я тебя выдеру – звучит в ответ, но не очень
