- Хлопотно.
- А где же без хлопот, да забот копейки на ветках растут? Да ваша забота только деньги собрать, а за остальное не беспокойтесь, не в карты же предлагаю… здесь беспроигрышное дело.
- Так то оно так, но… так я пошел? Покойной ночи – не выдержал, вдруг добавил уже стоя в дверях – токма какой уж тут покой – вона чего удумали, Глеб Павлович. Выходит без благословения батюшки…
- Да время такое настает, Силантий Петрович. Не до благословений – дело делать надо. Да и нечего Павла Александровича беспокоить. И так плохой совсем стал, водянка замучила, боюсь, до весны не дотянет.
- На то Божья воля.
Забыл, выходя из комнаты, Силантий, свою плошку со свечой. В темноте, как пьяный на ощупь дорогу искал, да только все же мимо своей опочивальни прошел, тяжело ступая. Спустился вниз, на двери засовы крепкие отворил да и встал на крыльце, подставив голову под дождь. Остудиться надобно. «Вона каки дела-то пошли…».
А у Глеба в комнате другой разговор.
- Не ожидал. Право же не ожидал.
- Тебе чего? Не звал.
- Меня, положим, звать и не надо. Я уж как-нибудь сам, когда мне охота есть… накурено у тебя… и напрасно самовар не поставил. Сейчас бы в самый раз…
- Хорошо. Что ты хочешь от меня?
- Да ничего. Любопытно мне стало, со стороны на тебя глядя. Что же получается? На купчихе вот изволишь жениться. На молоденькой… глупенькой. Одна фигурка только и имеется сладенькая. А там, оглянуться не успеешь, к двадцати-то пяти годкам как растолстеет? Тогда как? Жутко мне это интересно. И как же Софья Григорьевна? Али на двоих одновременно? Так это дело в России не поощряется. Вот в азиатских странах, там…
- Не умничай, сам знаю.
- Ну, конечно, здесь считать надо, примерять. За Софьей одни долги - дом, имение заложено, перезаложено. Один титул – графиня. Да и зачем нам титулы, мы же свободны от таких условностей. Али нет? А тут тебе наличными… да серебром… да и на будущее миллионы. Это тоже свобода своего рода. Можно, к примеру сказать, добрыми делами заняться, так сказать во имя освобождения всего человечества от угнетения…
- Пустое говоришь.
- Voila le grand mot. Только, ой, ли? Как там у тебя из читанного из socialistes – révolutionnaires – «чтобы доброе-то творить, средства нужны… и себе при этом, на горло наступать вовсе не возбраняется». Ну, да я тебя не первый год знаю, слава Богу. Кончится все тем, что Софьюшку, графинюшку свою, променявши-то на Грушеньку, не оставишь вовсе, убедишь и себя и ее… кстати, вон она как тебе в рот-то смотрит, совсем головку ей заморочил идеями вольными. Так что, глядишь, и разделишься как-нибудь… на почве «свободной любви» да эмансипации… или еще как.
- Послушай, уйти не можешь? Мне сегодня не до тебя. Приходи в другой раз.
- Всенепременнейше! Со свечкой приду – светить новобрачным… только бы дома не перепутать.
- Не решено еще… окончательно.
- А чего решать? Купец-то рад радешенек, притащит с поклоном триста тысяч, лишь бы позор отцовский прикрыть законным браком. И при этом еще в дворяне выползти из лаптей. Но как ты сам смотришь на подобный mesalliance?
- Устал я от тебя. Спать хочу.
- Очень хотелось бы верить этому. Потому ухожу. До скорого… надеюсь.
«Он не меняется. Меняется только костюм, он же остается всегда двадцатипятилетним… приблизительно. Я скоро стану его одногодком. А потом… потом, стану его старше… и все больше и больше. И так будет, пока я не превращусь в жалкую развалину. А он останется таким же. Конечно, глупо завидовать тому, кого в этом материальном мире не существует. Глупо, глупо, глупо. У него позади и впереди только Вечность, а тебе, что отрезано… Ах, если бы…»
Глеб погасил свет, разделся и лег. Но не спится ему, слишком нервы возбуждены, даже непрекращающийся за окном дождь, не успокаивает, а начинает раздражать своим шуршаньем…
«Как с конька крыши в сугроб съехал. Еще днем никаких мыслей по поводу коммерций не было. И как же теперь быть? Может, обойдется само собой как-нибудь, Силантий не захочет рисковать или еще что. И завтра же опять к вечеру… к Софье…».
***
Особняк графа Урусова располагается на углу Большой Дмитровки и Столешникова переулка. Дом хорошо сохранился после войны 12-го года, но давно не ремонтировался и начинал дряхлеть. И если еще по фасаду через год-два маляры проходились краской по лепнине да графскому вензелю, то все, что было скрыто от глаз прохожих, медленно и неумолимо осыпалось. Тем не менее, старый граф Григорий Алексеевич Урусов с женой, сыном и дочерью, пытается жить на широкую ногу, погружаясь, все глубже и глубже в долги. Где-то еще тихонько дослуживает, дожидаясь третьей звезды, постоянно меняет управляющих хиреющего имения под Тулой, да по средам играет «по маленькой» в вист в Собрании.
Сына Алексея определил в университет на юридический факультет и пророчит ему блестящее дипломатическое будущее. Дочь Софья на домашнем воспитании и тоже своими успехами радует родителей. Софья неплохо рисует, музицирует и пытается писать стихи, впрочем, никому их не показывает, а потому сообщить о них нечего. На два года младше своего брата и очень схожа с ним легкостью характера, остроумием и несомненным, хотя и «книжным» умом.
Урусовы на балах бывают дважды в год, в театре Корфа на всех премьерах, благо далеко ходить не нужно, в «Большой» выбираются раз месяц. Для этой цели карета с графским гербом, хотя и до «Большого» променаду минут десять.
Глеб тоже уже два года обучается на юридическом. Ни с кем близко не сходится, с полунищими студентами не общается, к богатым в товарищи не лезет, слывет «сам себе на уме», замкнутым, и к чужим проблемам бесчувственным. Кажется, что погружен он целиком и полностью в науку, а до остального ему и дела нет. Так кажется со стороны. Вот только, уже обучаясь по второму году, неожиданно быстро и коротко сошелся с Алексеем Урусовым. Сошелся, как это ни странно, на философии, утверждающейся в форме воинственного атеизма и «попрании всех святынь». Юношеский задор, не более того. Третья четверть девятнадцатого века вообще нашпигована всякого рода отрицаниями и реформаторскими, революционными настроениями. Особенно в студенческой и разночинной среде. Так что, ничего предосудительного в том нет, что два атеиста нашли друг в друге слушателя и соратника.
Но выходило как-то, что в доме у приятеля во все это время Глеб не был ни разу.
В самом же начале мая этого же года, воскресным ранним утром Глеб позвонил в колокольчик у парадных дверей Урусовых. Долго не открывали, в доме привыкли, что ранние визиты начинаются не ранее полудня, а если кому по делу, так на то есть другой вход, со двора. Наконец, старый дворецкий в помятой ливрее отворил двери, осмотрел звонившего, решил по одежде, что пришел барин, и пропустил гостя в вестибюль.
- Как изволите доложить?
- Доложи молодому графу, Глеб Фатюнин, собственной персоной.
- Только оне еще почивать изволят.
- Ну, так разбуди, старый черт. Скажи, что мол, уговаривались по утру за город. Ну, чего еще ждешь? Иди-иди. А то я и сам пройду.
- Пождите здесь, барин. Я скоро.
Не успел дворецкий скрыться за поворотом широкой мраморной лестницы на второй этаж, как Глеб, сняв свою широкополую «разбойничью» шляпу, почти подбежал к огромному зеркалу. Покрутил головой туда-сюда, взмахивая волосами. Потом отступил на пару шагов и стал подбоченясь разглядывать свою фигуру, одетую в широкое летнее пальто с одной застежкой в виде бронзовой головы льва. Собой остался совершенно доволен.
В это же зеркало вдруг заметил, как из боковой почти незаметной двери, вышла заспанная девушка в простеньком сарафанчике поверх ночной рубашки, в шерстяных тапочках. Длинная русая коса за ночь растрепалась, на голове полный беспорядок. Вышла в вестибюль и встала как вкопанная, с удивлением рассматривая гостя.
Глеб машинально отметил про себя, что она весьма недурна, и даже, черт возьми, красива. А серо-голубые глазки так вообще просто чудо. И уже больше по привычке, поправил свой модный английского покроя наряд, повернулся на пятках и развязной походкой подошел к девушке. Легонько, одним пальцем поднял ее подбородок и поцеловал в припухшие слегка губы, думая при этом «убежит сразу или нет? Если не убежит, то сегодня же… или завтра ночью…».
Надо же, не убежала. Только еще шире распахнула глаза и уставилась на Глеба.
- Ты здесь живешь? – В ответ только короткий кивок.
- А спишь где? – опять неопределенный короткий кивок куда-то в сторону.
- Я приду к тебе скоро ночью. И буду ласкать твои нежные перси до утра… - его рука слегка коснулась небольшого бугорка ее груди - …и ты познаешь со мной блаженство рая.
- Insolence. C'est tout? Vous me comprenez? Вы, я надеюсь, все сказали? – голос мягкий и мелодичный. Глеб оторопел, но не потерялся
- O! Mill pardon, mademoiselle. Mill pardon… Так вы?...
- Как это ни странно, но я – это я. Мне это достаточно хорошо известно. А вот то, что у моего брата такой нахальный приятель…
- Глеб Фатюнин.
- Вы всегда сначала целуете девушку, а потом называете свое имя?
- А вы… Софья Григорьевна, я так полагаю?
- Вы мне не ответили… и пока вы точно не знаете, кто перед вами – дворовая ли девушка, прислуга или же… живо целуйте меня еще раз, ну же, encore une fois… когда еще придется вот так… ну, же, я приказываю вам!..
Второй раз поцеловать не случилось, потому что наверху послышались быстрые шаги. Спускался же небрежно, но со вкусом одетый Алексей. Увидел живую картинку «Пастушка и пастух», на секунду оторопел, но тут же и рассмеялся.
- Sofie, этот обольститель уже предложил тебе свою любовь и дружбу? Не верь – обманет и глазом не моргнет.
- Он уже успел предложить постель. Вы оба порядочные животные. Vous il est simple les bétaux! – и тоже засмеялась звонко, заливисто.
[justify]Господи, да только по одному этому смеху, от
