1.
Не один раз и не два в любую погоду, разумеется не в дождь и не в метель ходил я на хутор Войтково, который называл своим вторым отеческим местом на земле, где жила бабушка Шура, мама моего отца. Посещал её могилу на хуторском кладбище. Чистил её от сорной травы, вымахивавшей за сезон мне до пояса. Стоял после в некоем душевном смирении. Вёл одностороннюю беседу. Делился накопленными новостями, коих у меня, разменявшего седьмой десяток было огромное количество.
Направляясь к месту покоя усопших душ по центральной грунтовой дороге, от асфальта, уложенного в начале семидесятых годов не осталось следа, кроме неглубоких рытвин, я поневоле замедлял шаг и смотрел на Войтково новым взглядом. Видел запустение и разруху старых дворов и всплывали тотчас перед взором яркие и солнечные картины уж совсем из далёкого детства и сравнительно недалёкой юности. Сравнивал увиденное и сопоставление шло не в пользу настоящему. Там, где кипела жизнь в хозяйских дворах, где раздавались человеческие голоса, где сновали, путаясь в ногах, куры, гоготали в птичнике гуси и крякали довольно утки, купаясь в невысыхающих лужах после дождя, царила завораживающе-гибельная пустота.
Обочины от края дороги до заборов и калиток густо заросли дикими тонкими гибкими побегами плодовых деревьев. Кустарники дрока и норичника с нежной листвой напоминали ленивых стражников, уверенных, никто не рискнёт пробраться через густое переплетение стволов и ветвей. Плотно растущий репейник с толстым зелёным стволом и большими тёмно-зелёными листьями качался под лёгким жарким дневным бризом, лилово-пурпурные его цветки, окружённые иглами, обманчиво манили своей опасной красотой. Непроходимые гущи бурьяна высотой почти до двух метров и выше стояли крепкой, надёжной стеной на пути любого посягательства в двор извне.
Беспрепятственно проникали во дворы дикие птицы, вия гнёзда на деревьях. Кошки, путешествующие сами по себе. Вездесущие собаки да расплодившиеся в последнее время по понятной причине лисы, гроза домашних птичников передвигались туда-сюда в поисках потерянного чего-то своего или чужого, находили здесь защиту от дневного жара.
Отдельного слова заслуживают жилые подворья. Их на Войтково сохранилось от силы десятка полтора. Утро в них начиналось с звонкого пения петуха, звона цепи колодезного ворота и плеска ведра о воду на дне колодца. Там проснувшиеся куры озабоченно ходят по двору со своим вечным кудахтаньем. Важные индюки царственными особами передвигаются вальяжно между корытами с кормом и водой. Там поминутно лают из будок разморенные ленью и сном собаки и зазевавшихся голубей щиплют за хвосты проныры кошки, выскочив из убежища. Здесь не выспавшиеся мужья что-то доказывают жёнам. Жёны активно возражают и лезут на рожон со своими доводами. Непроснувшаяся детвора радостно плещется возле колодца и торопится быстрей смыться с родительских глаз, пока не дали заданий прополоть огород, накормить птицу или накосить травы для коз.
Меня притягивали мистичностью существования и нахождения одновременно в двух сопредельных мирах дома-руины. Просевшие крыши, напоминающие сёдла для огромных лошадей, если воображение раскрепощённое, можно увидеть кое-что поинтересней. Выбитые стёкла окон похожи на слепые глаза и в их глубине, из глубины пустого дома, из сырой пустоты развалин едва заметно тянет гипнотическим, завораживающим духом остановившегося времени. Сама же территория вокруг дома предстаёт жуткой сценой после батального сражения, где вперемешку с обломками серого, в жёлтых пятнах мха, шифера валяются пёстрые осколки битой черепицы, сухих веток и перегнившего рванья древней одежды.
Однажды, июньский день обещал быть погожим, сделал оплошность. Поддавшись магии места и подавив интуитивное чувство самосохранения рискнул зайти в один из заброшенных домов и побродить в поисках, чего только и сам не мог правильно сформулировать, по участку. Лавируя между ветвей дрока и листьев репейника осторожно прошёл к границе участка довольный тем, что обошлось без материальных, порванной одежды, и физических, царапин и ссадин, потерь. Покосившийся, наклонившийся наружу и внутрь двора забор с посеревшими штакетинами в моём буйном воображении предстал неким доисторическим творением давно исчезнувшей цивилизации. Вдохновившись невесть чем, утопая по колена в траве, она очень ловко путала ноги и мешала двигаться, приблизился к калитке. Деревянная основа от прикосновения рукой рассыпалась в прах и мелкие щепки. Жалко скрипнули, очнувшись от тяжкой дрёмы ржавые петли. В глубине двора дико завизжали потревоженные коты. Из гущи крон снялась в воздух огромная стая ворон и сильно галдя, закружилась в воздухе мрачным тёмным облаком и рассыпая своё возмущённое «к-ка-ар!». Разлетелись воробьи и голуби по соседним участкам. Моё вторжение не прошло не замеченным.
Не ожидая такого, скажем прямо, горячего приёма, я и сам ошалел. Повинуясь первому желанию решил ретироваться подобру-поздорову. Неизвестно, на какие ухищрения способны потревоженные духи этого места. Не всё так однозначно оказалось. При попытке поставить ногу назад, ощутил сильный толчок в плечо и полетел на землю. Смешались в кучу деревья и травы, птицы, небо и земля. Впервые на себе ощутил, что такое значит вверх тормашками. Вдобавок, вот уж точно чья-то месть, посыпались искры из глаз.
По внутреннему определению, оказался где-то между мирами.
Не Толкиенскими межземельями. Именно между мирами, в настоящем и в ином, сместившись векторной прямой градусов на сорок в соседнюю реальность. На моей груди сидела огромная, с дворового пса ворона и пристально всматривалась в меня чёрными зрачками. При этом смешно поворачивала голову в стороны. Внезапно она резко раскрыла клюв…
Мастерски падать без вреда для организма научила жизнь. Как-то поскользнувшись в суровую оттепельную пору на тротуаре, дело было в одной крупной северной столице, упал лицом вперёд, приземлился на руки, спружинив ими в локтях, получился непроизвольный отжим от поверхности. Быстро поднялся и услышал, мол, вот так фокус. Рядом стоял мужичок в оленьей одежде. От него так сильно разило водочным перегаром, что пропало желание отвечать, но он сам продолжил, что тоже занимался акробатикой, однако – любимое словцо всех северных народов – так никогда не получалось. Вот и сейчас падение получилось точь-в-точь такое. Приземлился на согнутые руки. Поцеловался с матушкой-землёй кормилицей. В рот набралось всякой гадости. Пришлось сплюнуть собранное ртом богатство под ноги. Пару раз отжался, чем давно не занимался, и приятная боль разлилась по телу с мыслью возобновить утреннюю гимнастику в ближайшей временной перспективе. Передо мной густо, без видимого просвета стояла стена малиновых зарослей. Выложенная кирпичом дорожка с проросшими в щелях кустиками травы и повилики вела к дому. Блестели осколки пивных бутылок. Этикетки показывали пристрастия любителей пенного напитка, в разные прежние годы отдыхавших здесь.
Заглядывая в окна, обошёл по периметру дом. Дыры в полу. Доски сняли ещё до царя гороха предприимчивые селяне, не пропадать же добру напрасно. Между лаг проросли сорняки. Из печи вывалились кирпичи. Внутренняя штукатурка дома осыпалась, обнажив саманные блоки стен. Несмотря на показную смелость, войти в дом остерёгся, зато решил подняться на веранду. Перед этим снаружи обследовав пристройку. Узор рамы хоть и с выбитыми стёклами говорил о высоком эстетическом вкусе бывших хозяев: геометрические фигуры, квадраты и ромбы, треугольники и даже полуокружности по верху синих рам. Я заметил эту примечательную особенность, синий цвет был весьма популярен в те далёкие годы.
По деревянному, крашенному в коричневую краску крыльцу в четыре ступени, ставя ступни ближе к краю. Крыльцо оказалось на редкость музыкальным. На каждый шаг оно отзывалось скрипящим сопрано с отдалённой между-тактовой синкопой, присутствовали и другие фиоритуры: трели, глиссандо и прочие. Сопровождаемый этим музыкальным приветствием поднялся и стал на входе в веранду. Смотрю и резюмирую: так-так-так, уцелели частично толстые доски пола с выцветшей коричневой половой краской. Спугнутое, пища, разбежалось огромное мышиное семейство по углам в фундаменте, где, видимо, давно проделали скрытые лазейки наружу. Бросились в глаза, подвешенные к обнажившейся от оштукатуренного и частично провисшего потолка балке два трупа мумифицированных крыс с крупными камнями в оскалившихся пастях. Под порывами шуршащего ошмётками прошедшего времени ветерка трупы крыс покачивались и, как бы, своим видом говорили, мол, вот как в жизни бывает. Что-то мерзкое колыхнулось в груди. Сквозняк поднял сухую пыль, вместе с ней разложившиеся до пыли экскременты грызунов. Дышать сразу стало невмоготу. Глаза заслезились. Невидимые призраки былого встали передо мной в серых одеяниях с прорехами. От них явственно попахивало гнилью и прелью.
Решение поселиться на Войтково появилось в тот день. И посещение руин древнего дома сыграло, может быть, какую-то роль. Не представлял себе окончательно своего существования и дома, хотя в общих чертах видел этакий абстрактный дом с черепичной замшелой местами крышей в три окна, выходящих на улицу. Обязательно выкрашенный белой водоэмульсионкой с синими объёмными колоннами на углах и обязательно с гнездом ласточки под крышей.
[justify] Пробравшись наружу из заросшего сада, увидел дом, скажем так, не вполне соответствующей моей вмиг зародившейся мечты. Но стены были белы. Квадраты углов синие, три окна с рельефно выпирающими деталями по контуру того же синего цвета, смотрелись кокетливо на улицу и застенчиво поблёскивали стёклами, отбрасывая солнечные зайчики по сторонам. Один заяц угодил мне в глаз. Пока проморгался, видение прошло – солнце спряталось ненадолго за тучку. Уверенным, мне почему-то казалось, пританцовывающим шагом, от родившейся радости, вот оно, желаемое, я перешёл дорогу. Из-под ног брызнули, кудахча куры соседей. С бьющимся сердцем остановился возле, вот же везенье, синих ворот с проделанной в них калиткой. Краска