Кроме детей, – иного варианта не было, – никто бы на это не сподобился. Взрослые, этакие тайные любители розыгрышей, охотники подурачиться, наблюдая за объектом своих шуток. Да полная ерунда! Всё упиралось в то, что кроме Василия, сына Анны, с другими гипотетическими подростками познакомиться не успел. Ровно также, как не смог с ними, опять же, гипотетически поссориться, чтобы они решили отомстить мне так ухищрённо, подбросив этих милых рыжих дьяволят.
Решение пришло спонтанно, как поступить с подарком судьбы: разбросать по одному котику под ворота дворов, где живут хуторяне. Я даже взбодрился от этой мысли. Ну не топить же их, этих милых друзей человека, в глубокой заболоченной балке за огородом. Не брать грех на душу. Мелкий радостный озноб охватил меня всего. Хватаю коробку. Иду. Думаю, справедливо: «Коли меня обрадовали. Почему бы мне тоже кого-то не обрадовать».
Решил для конспирации пропустить пару дворов, тем более в одном жила Анна, другой – заброшен. Анны не оказалось дома. Таинственно пусто и заброшенно показалось мне в первое мгновение. Налетевший ветер развеял не устоявшуюся грусть. Погнал по двору пыль. Зароптала листва яблонь и груш. Пришли в движение густые заросли крыжовника и высаженные в два ряда цветы, вот уж в чем никогда не разбирался, будто танцуя, повернули свои яркие головки.
Первому рыжему котику повезло. Возле третьего двора у раскрытых ворот двое сереньких мохнатых котят игрались с матерчатым алым бантом, привязанным к ореховой ветке длинным куском верёвки. Ветер гнул и крутил ветку. Бант прыгал вверх и вниз. Котята старались, становясь на задние лапки или неумело и смешно подпрыгивая поймать острыми коготками бант, вцепиться в материю. Первый рыжик смело кинулся на неуловимый бант, войдя на общих правах в свою котячью компанию.
Второго рыжика посадил в ведро с углём возле распахнутых ворот. Котёнок быстро выбрался из ведра и пустился во двор за какой-то живностью, мелькнувшей у него перед носом. Тотчас раздался собачий незлой лай и властный женский окрик: «Да заткнись ты уже, дармоед!»
Внезапно меня окликают. Разворачиваюсь на голос. «Ба! – восклицаю мысленно, не меняя выражение лица, – Панас!» Безусловно, я удивился сему явлению среди утренней изнеженной пасторали. Сдвинув сурово брови, Панас стоял, скрестив ладони на невысоком посохе, положив на них подбородок. Застиранная безразмерная футболка, в серую клетку бриджи, сандалии на босу ногу – обычный наряд для человека, живущего в селе и занимающегося хозяйственными делами. В противоречие вступала глупая улыбка, гуляющая по не выспавшемуся мятому лицу.
Подавляю игру своих лицевых мышц. Махнуть приветственно рукой мешает коробка. И начать разговор первым не спешу. Не стоит проявлять лишнее любопытство. Глаза Афанасия в какой-то момент посветлели или в них отразился случайно солнечный лучик. Он встряхнул плечами. выпрямился, выгнул спину. Голос его показался гулким, каркающим, будто звуки проходят через некое горловое препятствие. «Наблюдаю за тобой, Захар, и в толк взять не могу: чем занимаешься. Вижу, ходишь с картонной коробкой с утра пораньше. От одного двора к другому. Чешу потылыцю и мудрую: неужто Захар побирается по соседям? Неужели все гроши пошли на дом?» С чего бы злиться? В вопросе и намёка нет на подвох. Но чувствую, начинаю закипать по новой. Хочется зло ответить, мол, тебе-то какое дело, хожу я, летаю, ползаю или побираюсь. Инвективы так и стремятся сорваться с языка. В сторону подбросивших котят, в сторону ни в чём не повинного Афанасия. Спасает меня быстрая отходчивость, это первое. Второе: хочу сказать, что какая-то нелюдь подбросила котят под ворота, кошу взгляд в коробку, в ней покоится скомканный лист цветной бумаги для детского творчества. В голове, наконец, что-то щёлкает, назойливо так, щёлк-щёлк, будто кто балуется тумблером в голове и дёргает его туда-сюда. Набегает спокойствие, яко волны от кипарисового древа и охлаждают сердце успокаивающими ароматами. «Почему сразу – побираться, Опанас? Вот, нашёл на горище над летней кухней хорошую коробку. Мне не пригодится. Дай, думаю, пройдусь по соседям, поинтересуюсь, может кому в хозяйстве пригодится. Как думаешь, Панас? Чего молчишь? Думу обо мне думаешь нехорошую? – улыбаюсь, спросил-то с подвохом, – а вот зря, хорошая вещь, коробка хорошая, согласен, в любом хозяйстве пригодится. Если с умом подойти к процессу».
Афанасий с равнодушной подозрительностью окинул меня с коробкой размытым взглядом. «Дай поглядеть, може, мени пригодиться», – сказал и подошёл ко мне, остановясь в полушаге, будто опасаясь, чего. Взял протянутую коробку. Покачал в руке. Рассмотрел со всех сторон. «Не, Захар, не треба. забирай». Сказал и возвращать не торопится. «Сам-то что в неё будешь складывать?» Панас будто не слышал, что я сказал о ненужности коробки для меня. «Гроши?» Улыбается Панас хитро. Я тоже растягиваю в улыбке рот. «Какие гроши, Панас! Ты сам сказал: ушли все на дом». Панас качает указательным пальцем: «Не та ты людына, Захар, не та. А всё же, что хранить будешь?» Оглядываюсь по сторонам, машу ему пальцами, приблизься и шепчу на ухо: «Только по большому секрету, Панас. Если что, сам понимаешь…» – оборвав речь, многозначительно округляю глаза и смотрю вверх. Панас быстро налагает на себя крест: «Молчать буду, як рыба! Вот те крест, Захар!» – «Смотри, – говорю ему с нажимом, – проболтаешься…» – «Нет!» – «Золотые слитки». Панас едва не поперхнулся воздухом и не выронил из рук посох. – «Золотые?» ничего не отвечаю, пора заканчивать цирк шапито. «Ладно, Панас, прощай». Панас засуетился: «Захар, погоди, погоди, Захар… Хотел с тобой поговорить…» Резко отрубаю: «Потом поговорим. Приходи после обеда. Почаёвничаем». – «Когда?» – «Повторяю: после обеда». – «Сегодня, Захар?» Задумываюсь ненадолго. – «Давай лучше после дождика в четверг». Шуток Панас не понимает. «А если дождя в четверг не будет, тогда как?» – «Будет дождь, – успокаиваю Панаса. – Обязательно будет». Панас облегчённо вздыхает: «Тогда, бывай, Захар». – «И тебе не болеть».
Помахивая коробкой и насвистывая какой-то марш, чтобы легче шагалось, направился домой. Идя, ощущал прожигающий взгляд Панаса, будто он хотел выжечь дыру между лопаток. Потом ветерок донёс слова: «Не было у бабы забот, купила порося».
6.
В розовом от заката небе резвились ласточки, щебеча и со свистом распарывая крыльями вечерний, пронизанный дыханием дневной жары воздух.
Чудесный день сменился такой же чудесной ночью. Высокое степное небо украсили зёрна звёзд. Полумесяц сиял завораживающе мягко и загадочным бледно-серебристым светом отливали стёкла окон, листва деревьев и прозрачные тени, вместе с шорохами ночи, едва заметно перемещающимися с горних высей, продолжали таинственный путь по засыпающей земле.
Спать улёгся на улице на топчане. Его заблаговременно вынес из летней кухни. Поставил под стену. Натянул брезентовый тент. В стене остались вбитые крючья. Старые хозяева тоже любили сон на улице в тёплые летние ночи. Дождь всезнающие синоптики не обещали. Погода зачастую идёт вразрез с их уверениями и дождь вполне мог пройти ночью или под утро и напоить землю влагой.
Волнами накатывали с улицы ароматы лета. С дальних огородов долетали тонкие струи зелёной картофельной ботвы, бахчевых, политых грядок. Из степи ветер доносил резкие запахи сухой земли.
Сон не шёл. К пагубной практике считать баранов или обезьян не прибегал никогда. Находились друзья и советчики, убеждавшие в стопроцентном успехе этого способа.
В голове вертелись строки из стихотворений, входящих в школьную программу и запомнившихся позднее быстро и просто. Звучали слова песен, современных шлягеров и из забытой прекрасной старины. Они налетали вороньём, вязли на языке, клеились в голове, колыхались обрывками тканей на ветру памяти. От всего этого наплыва невозможно было отвязаться и отмахаться лопатой, как говорил мичман на срочной службе.
Падая в пропасть сна, убеждённо и страстно шептал: «Мы шагаем… по песку и по гравию…»
Взмывая из гулкой, липкой и вязкой темноты, напевал: «Ямщик, не гони лошадей…»
То погружаясь в бездонную пучину, вторил невидимому хору с звонкоголосым солистом: «Динь-дон, динь-дон, слышен звон кандальный…», то выныривая из ледяных вод, горланил во всю мощь: «Расстаёмся… мы не будем злиться…»
Может быть, эти погружения и всплытия, эти бесконечные ныряния и стремление выскользнуть из вод и повиснуть, левитируя и продолжались бы до бесконечности, но хитрый дядька Морфей со своим батькой Гипносом таки окутали прочными путами, лишили воли, и я заскользил по спокойной глади реки сна в уютной ладье. Повисшие паруса едва колыхал чуть заметный ветерок. Шелест прозрачной невесомой ткани убаюкивал. Плеск волн погружал в сон. Напоследок, я всё ещё пытался что-то сказать, воспротивиться…
«Спи, моя радость, усни», – нежно запел незнакомый женский голос, теплые длани прошлись по челу, сознание моё померкло и мои уста украсила лёгкая улыбка забвения…
7.
Огненная метель рассвета полыхнула над горизонтом. На огромной скорости солнечные лучи двинулись сквозь мрак отступающей ночи.
Под утро приснился Панас. Он стоял, согнувшись в три погибели под навесом, зудел про бабкины проблемы и заботы и смешно хрюкал, безымянным пальцем поднявши кончик носа, изображая свиной пятачок.
[justify] Я выспался. Я продрог, утро свежее, воздух чистый и прозрачный. Я ощущаю прилив сил. Я готов ко всему, к чему надо быть готовым человеку, перешагнувшему порог семидесятилетия. К одному готов не был – встать, сделать зарядку,