«Это тебя назвали моим именем, – заявляет Василий в окне, стекло в один слой легко пропускает звуки. – Самозванец – ты!» – лицо Василия за окном пунцовеет, светло-карие глаза задиристо вспыхнули.
Кот Василий разгадал мою хитрость, коварный и проворный гад, выскочил на улицу и скрылся в малиннике, отчаянно и протестующе визжа. Выхожу из кухни. Подхожу к мальчику. «Давай знакомиться, как тебя зовут знаю, – представляюсь и говорю, что он может ко мне обращаться дядя. – Я теперь здесь живу». Рукопожатие детской руки крепкое не по возрасту.
В эту минуту, – как известно, в часе шестьдесят минут, – во двор входит, мне или показалось, или от того, что солнце слепит глаза, через калитку в воротах, не открывая её, среднего роста приятная женщина в просторном светлом летнем платье. Походка легка, словно плывёт, нет, парит над землёй. Женщина принесла с собой волну вечерней – хотя до вечера далеко – свежести, звуки пчёл на цветках в поле, невероятный аромат нездешних мест, окутанных многовековой неразгаданной тайной. И некое мистическое наваждение. Когда оно сошло, рассмотрел гостью. Тёмные волосы завитыми локонами струятся по плечам, спадают на грудь и за спину. Черты лица сродни мальчишечьим, жёлто-карие глаза, и веснушки – на щеках, на плечах, на предплечьях. «Мать Василия, – ясно как божий день, – вот так соседство!»
В голове у меня, разменявшего седьмой десяток лет и не потерявшего вкус к жизни человека, разу закрутились-завертелись очень игривые, весьма даже неприличные, крайне фривольные мысли. Да так, что они, наверняка, отразились на лице. Сродни этому возбуждение охватит любого мужчину при виде инфернально красивой женщины.
«Анна Генриховна, – улыбнулась инфернальница и протянула узкую ухоженную кисть руки. – Вы можете не представляться. Признаюсь, стояла за воротами, подслушивала ваш разговор с Василием. Интересно же, кто наш новый сосед. Васька с Васькой тоже проведали. Как вы к этому относитесь?»
Прихожу быстро в себя, собираю волю в кулак, стараюсь сильно не пялиться на приятные мужскому взору округлости форм соседки. «К тому, что шпионили – отрицательно. – Говорю, а голос еле-еле дрожит, вон оно как подействовали её чары! – К визиту – положительно. Бесконечно рад, Анна…» – «Можно по имени». – «Бесконечно рад, Анна, нашему приятному знакомству. Водку предлагать не буду – моветон. Чаю?» – «Отчего же моветон? – очаровательно улыбается женщина; обнажается жемчужно-белый ряд верхних зубов. – С удовольствием хлопну, как здесь говорят, рюмочку».
Импровизация – королева любого спонтанного застолья. Особенно с красивой гостьей. Столиком послужил стул, на крытый яркой салфеткой. Поставил две рюмки и тарелку с закуской. От предложенного бутерброда с колбасой Анна отказалась. Импозантно, отставив мизинец, взяла рюмку и медленно выпила водку не покривившись. Лишь слегка прищурила глаза, будто в самом деле испытывая неземное блаженство от напитка. «Комильфо или нет?» – спросила гостья, вернув рюмку на стул. Отвечаю: «Комильфо», – и выпиваю тоже. Без лишних спецэффектов. Развернувшись на месте, подол платья взвился, Анна подошла к вишне, сорвала пару ягод. Съела. «Кисловата», – улыбнулась она сдержанно. Развожу руками – от бутерброда не надо было отказываться. Колбаса бывает кислой исключительно в редких случаях.
Анна смотрит на меня. Я на неё. Повисает мучительно пауза.
«Не боюсь показаться пошлым, Анна, вам знакомы до горечи слова, которые навязли на моём языке. Тем не менее, я скажу». Анна улыбается, подбадривает меня, старого сыча. «Звучит не совсем оригинально. Анна – вы очень красивая, сильнее – чертовски красивая женщина!» Анна засмеялась. Слегка откинула назад голову и прикрыла рот ладошкой. Что-то незримо в её образе изменилось. Что, не могу сказать, но оно произошло. Не успеваю переварить изменения, продолжаю, вот правду говорят о языке, как о враге человека: «В средние века, задолго до Ренессанса, в жуткое маргинальное средневековье таких красивых женщин объявляли скопцы и монахи-импотенты ведьмами, служанками Дьявола. Жгли прилюдно на центральных площадях городов».
Черты лица Анны обострились. Она на минуту посерьёзнела.
«Меня жгли и не раз», – светло-карие глаза потемнели, как небо перед бурей, в них загорелись и запылали, клубясь, странные огоньки. Дышать сразу невмоготу: «И… что…» – «Стою перед вами». – «Не получилось сжечь?» – несу полную чушь. – «Вы сами сказали: ведьма, служанка Сатаны. Огонь не сожжёшь огнём…»
4.
Как прекрасно тихое летнее сельское утро!
Вчерашняя жара сменилась свежей прохладой. Горячая пыль улеглась и серой матово-прозрачной плёнкой поблёскивает на придорожной траве и на больших листьях лопуха, разросшегося на обочине.
Высокое синее небо с небольшими комочками кипенных облаков, чуть розоватых снизу, подсвеченных солнечными лучами висит над крышами хат и над дремлющими садами. Ещё не проснулись певчие птицы. Ещё в птичниках клюют клювами на насестах куры, гуси и утки топчутся во сне. Ещё в стойлах стоят коровы, ожидая выпаса на зелёном лугу. Позвякивают мерно колокольчики на шеях коз. Ничто не нарушает пока что этой простодушной, сельской прелести.
Эта пастораль разнежила душу. Захотелось чем-то или как-то продлить это восхитительное состояние. Долго не думая, взял баян и начал исполнять одну народную, немного грустную песню о неразделённой любви. Тихая, спокойная мелодия лилась над спящим садом. Потревоженной птицей взмывала в утреннее небо, навстречу солнцу. После первого рефрена добавил в мелодический рисунок внутри и межтактовые синкопы. Мелодия зазвучала шире, протяжно. Осторожно ввёл ещё фиоритуры. Чередуя крещендо и диминуэндо, развивал тему, заставляя звучать в импровизированном симфоническом исполнении. Умело используя оттенки звучания мелодии от пиано до форте, добился того наивысшего звучания. Расчувствовавшись, остановил исполнение. Смахнул набежавшую слезу. Услышал хлопки ветра и аплодисменты крыльев проснувшихся птиц. Диссонансом этому великолепию со стороны улицы, из-за ворот послышалось громкое, просящее попискивание и грустное, жалостливое мяуканье.
Отложив баян, пошёл к воротам. Под ложечкой противно засосало. Уже не было для меня загадкой: четвероногие друзья человека, фавориты и баловни, соперничали в высоте издаваемых звуков. Перед калиткой на земле в большой коробке из-под сапог вертелись три весёлых медно-рыжих в молочно-белую полоску котёнка.
Под коробкой лежал сложенный пополам тетрадный в клеточку лист. Осмотревшись, не заметив никого постороннего взял лист. Развернул. Быстро окинул написанное. Детский почерк не вязался с изложенными взрослыми мыслями. Понятно, ребёнок писал под диктовку взрослого. Записка гласила следующее: «Если ваше сердце не лопнет от жалости к этим трём милым созданиям с симпатичными милыми мордашками, вы не оставите их без своего участия. Судьба этих милых крох в ваших руках. Они не станут жертвой жестоко-сердечных обстоятельств и жестоковыйных людей. Спасите котят! Осчастливьте себя. Добродушные доброжелатели».
Меня дико возмутило от послания, от котиков, от повторов: «милых», «жестоко», «добродушных». Пыхтя от злости, только пар не валил ноздрями и ушами, намагниченной походкой вышел на дорогу. Посмотрел в сторону Каракубы; в это раннее время на ней ни единой живой души. Развернулся в сторону хутора; окинул взглядом дорогу, упирающуюся в кладбище – никого!
Наружу так и рвались нецензурные потоки, из которых можно привести более-менее литературные: «Какая… Сентиментальная натура… Вдруг…»
5.
Внезапно нахлынула волна смутных неприятностей.
Ледяной холодок прошёлся по спине. Я вздрогнул: снова появилось мерзкое липкое ощущение, что за мной кто-то подсматривает или следит. Что интересно, точка слежения, интуицию не обмануть, находится под самым носом. Где? Например, развалины дома через дорогу. Следить удобно из зарослей. Незаметно расчистить сектор осмотра – и вуаля! – смотри, пока глаза не выпадут. Или… Что за чертовщина! Кожа на плечах сжалась, будто некий невидимка пальпирует невидимыми перстами. Затем резко задвинул клейкую от пота длань за шиворот рубашки и начал противно так гладить между лопаток. Втянув носом полную грудь, невесело подумал, стоя перед воротами своего участка: «Вот тебе, Захар, и тихий уголок!» Страх и ярость смешались. Коктейль эмоций получился клёвый. И тут снова раздался кошачий писк, будто невидимка не наигрался и решил дальше дразнить меня. Снова в груди закипело. Меня раздирало на мелкие клочья. «Выйди! – зло прошипел я сквозь сомкнутые зубы, – покажись, задам тебе по самые тестикулы!» И внезапно услышал ответ, такое же шипящий, как змеиный шип: «Что, сжиженная грязь, не нравится? Ха-ха! Погоди, то ли ещё будет!» Клиническое чувство страха сжало горло, и я едва не задохнулся, таким крепким оказался спазм мышц.
Будто прорываясь через разросшиеся тернии, вырвался из невидимых пут, аж дышать стало легче и посмотрел злым взглядом на дорогу. Хутор если и жил, кипя тайными страстями сельской жизни, то она, жизнь, никак не проявлялась открыто. Дорога оставалась безлюдной. За исключением домашней птицы. Важно ходил, щеголяя золотисто-коричневыми перьями петух, тряся красным гребнем и посматривая на кур властным взглядом и изредка на них голосисто покрикивая: «Куд-куд-да! Тых-тых!» Гуси и утки перемещались стайками от одной лужи к другой, галдя своими длинными глотками, издавая пронзительно-жуткие гортанные звуки. Опустив крылья к земле, кидался на всех подряд индюк, защищая индюшку с птенцами.
[justify] «Кто? – билась в