Либо высшие силы взяли кураторство над моей судьбой, либо Оксана Григорьевна была отличным риелтором.
По прошествии трёх дней она позвонила утром и поинтересовалась, не разбудил ли меня её ранний звонок. «Слушайте, что удалось узнать по вашему вопросу на сегодняшний день». Обстоятельно, будто доказывала у доски сложную теорему, риелтор поведала о проделанной работе. Во время поисков ей попался в руки архив старых домовых книг, замененных на новые в конце восьмидесятых годов прошлого века. Архив подлежал утилизации. Спасла случайность. Коробки с документами по каким-то причинам оставили на хранение в подвале здания домоуправления и забыли об их существовании. При помощи универсального средства, развязывающего язык и обновляющего память – денег – разыскала старого работника, заведовавшего хозяйством. Тот жаловался на память и говорил, мол, столько лет прошло. Но когда перед носом замаячили три прекрасным крупных банкноты память его восстановилась. Как риелтор попала в забытую кладовую, попросил опустить, но искомая книга оказалась в верхней коробке. Последним домовладельцем являлась Секлетея Онуфриевна Кодо. На момент смерти вдова. Детей не было. Близких родственников тоже. Имелись недостоверные сведения о наличии двоюродных сестёр, проживающих на тот момент в Краснодарском крае. В итоге, цепочка расследований привела из Каракубы на Дальний Восток к внучатой племяннице Ирине Во. Риелтор с ней связалась. Объяснила ситуацию. Та, по словам риелтора, не очень-то обрадовалась внезапно появившемуся наследству в виде старого разрушенного дома (Оксана правильно сумела поставить вопрос), отказалась от этого счастья. Заверила, претензий на наследство предъявлять не будет. Вышлет отказ и генеральную доверенность на риелтора вести от её, Ирины Во, имени все дела. Другими словами, дальше шла рутина. После подписания договора купли-продажи, после получения всех документов и проверок на отсутствие обременения и прочие юридические тонкости совершилась сделка. Я передал деньги риелтору за дом. Она при мне перевела их из ККТ-Банка на счёт Ирины Во. Там же, в помещении банка передал конверт с суммой за работу Риелтору. «Шампанское пить не предлагаю, – заявил женщине на улице. – Можно скрепить сделку дедовским способом: обмыть разведённым спиртом во дворе моего – уже моего – дома».
Нужно ли говорить, когда щипцами по металлу разрезал металлическую цепь, крепко державшей оборону более четверти века от посягательства разных лиц, меня охватила некая дрожь. Перекушенная цепь со звоном упала под мои ноги. Я распахнул калитку. Пригласил риелтора первой войти во двор. Перед домом на импровизированном столике я разлил спирт по рюмкам и выложил на тарелке бутерброды с колбасой. Оксана Григорьевна ограничилась рюмкой водки без закуски, – вот же сильная женщина, – за рулём и ждёт ещё работа в офисе. А вот мне, сказала, нет ограничений и пить могу, сколько влезет. Садясь в машину, женщина пожелала долгих счастливых лет в купленном доме, сказала, возникнут дела или вопросы, обращайтесь и звоните.
3.
Проводив риелтора, она попрощалась со мной длинным и протяжным гудком клаксона, вернулся во двор. Внезапно установилась, как без гипербол, вселенская тишина. Стоя посреди двора, чувствовал, меня окутывают покровы чужих тайн и судеб, живших прежде в этом доме людей. И в самом отдалённом уголке подсознания возникли алым пламенем утренней зари слова – тихий уголок. Тихий уголок – так окрестил я своё приобретение. Тихий уголок – точнее не придумать. На душе тотчас потеплело. Налетел слегка душный ветерок откуда-то из степи. Зашепталась, судача о чём-то своём, листва вишни и яблонь. Лёгкая прозрачная вуаль пыли всколыхнулась над бетонным покрытием. Встрепенулись голуби и заворковали, поглядывая искоса на меня, одобряя мою покупку. Из кустов чёрной смородины, росшей у соседей за забором, за происходящим во дворе внимательно следили жёлтые кошачьи глаза. Ушастая голова кота смешно торчала между штакетин.
Подумав, решил осмотреть дом завтра. Сегодня поставил задачу разобраться с летней кухней и примыкающими к ней дворовыми постройками. Дверь, в кракелюрах выцветшей краски, в летнюю кухню подпирала палка. Не велико препятствие. Убрал его. Дверь медленно отворилась. В лицо ударил застоявшийся воздух, присутствующий в нежилых помещениях. Небольшие сени с полками на уровне головы. Чуланчик с деревянными стеллажами. Рассмотрел с порога лестницу, ведшую на чердак. «Ого! – воскликнул про себя, – работы предстоит много. А сколько всего интересного можно найти? А? чердак всегда служил местом складирования ненужных предметов и вещей, вышедших из употребления». От предвкушения интереснейших находок зуд появился в руках и ногах. Сразу представились сундуки и чемоданы, набитые книгами, фотографиями, вещами. Быстро прогнал лишние думы и прошёл в кухню. Она оказалась просторной. Хотя с улицы визуально смотрелась игрушечной. Типа рождественского имбирного пряника. Поразила какая-то неестественная чистота. Печь выбелена. Дверцы покрашены в сурик. Стол застелен клеёнкой, потёртые углы свидетельствовали о долгой эксплуатации. На небольшое время показалось, что хозяйка дома навела чистоту перед тем, как покинуть дом за минуту до моего появления. Встряхнул головой. Думать можно всякое, не воспрещается.
Проверил на прочность два стула с чёрным потрескавшимся дерматином на сиденьях и спинках. Сел. Они скрипнули, вес мой героически выдержали.
Широкий топчан покрывал широкий самотканый ковёр-покрывало из полосок материи разного цвета, некогда эта мода путешествовала из дома в дом в сельской и иногда в городской местности. Такой же замысловато-узорчатый ковёр висел на стене. Осторожно надавил руками на топчан и понял: вещь добротная, изготовлена на века. Решил, на нём лягу и прикорну на шестьсот или больше секунд. Лежать не смог. Что-то мешало. Что-то недоделанное до логического конца. Посмотрел на печь. Теперь всё понятно. Надо проверить, как она себя поведёт во время топки. В чулане на глаза попалась стопка газет «Труд» за 1975 год. Скомкал пару газет. Сунул в топку. Поджёг и печь загудела хорошей тягой. С едва ощутимым свистом в трубе. «Хорошо-то как! какой же ты молодец! – нахваливаю себя, снова укладываясь на топчан. – А теперь баиньки! Баиньки и ещё раз баи…»
Погружаясь в ласковое небытие дрёмы, подумал ускользающей мыслью, что газеты можно было поберечь для истории. Почитать передовицы и статьи, узнать, чем жила тогда страна.
Бег давался тяжело. Невероятная тяжесть и боль во всём теле. Отяжелевшие ноги двигались с трудом. Я бежал от ворот. Нечто невероятное огромное аморфное косматое попятам преследовало меня. Гналось попятам. Прелым и гнилью отдавало его дыхание, оседающее на выбритом затылке. Грудью упирался в уплотнившийся воздух. Обречение на некую казнь, несправедливостью своего наказания терзало сердце. Я не сдавался. Напрягался. Переставлял ноги. Мокрая солоноватая взвесь мешала дышать. Глаза застилал ледяной, режущий кожу пот. Мысли спутались. Перемешались. «Шаг… ещё шаг… – билось в голове, отражалось в каждой вене, и каждая вена от высочайшего напряжения могла в любой момент лопнуть. – Шаг… Как тяжело… Как трудно…» Вот середина двора… Вот заветная середина, пересечь её и всё сумрачное, невероятное, страшное останется позади! Мышцы ноют. Стонут кости. Прикосновение к затылку чего-то мерзкого, липкого, влажного… Тонкие невидимые нити проникают через череп, пронзают кость, разрушают…
Слух из пустоты вылавливает знакомое звучание. Родное. Тёплое. Не раз слышанное… Нити сворачиваются в черепе клубком. Разделяются пополам. Выдавливают глаза…
Лохматый серый кот, вытянувшись на полу, следил зелёными глазами на хитрой мордашке за бегающим рядом с ним солнечным зайчиком. Иногда резко выбросив лапу пытался его ею накрыть. Очередная попытка пленить зайца провалилась. Кот повернул ко мне голову с неким кокетством и жеманством согнув шею, на холке моментально взъерошилась шерсть.
Любуясь животным, задался про себя вопросом: «Как тебя, киска?» Кот раздвинул челюсти, показав острые клыки и сказал: «Василий» – и лизнул языком нос. Уже вслух произношу ошарашенно: «Ка-ак?!» – «Василий! Плохо слышишь?» – «Хорошо, – сажусь на топчане, – и слышу, и вижу». Медленно, вальяжно, делая кому-то одолжение, Василий поднялся на лапы. Потянулся. Выгнул спину дугой. Прыгнул на ускользнувшего зайца.
Как отличить явь ото сна? Просто: ущипните себя за нос. Во сне щипка не почувствуете. Наяву – будет больно. Щипаю за мочку; боль растекается по голове до макушки и уходит в космос. Оставив после себя послеболие, если есть такое слово, если нет – я его придумал.
«Какой же ты Васька…» – окончить не успеваю; меня перебивает детский немного хриплый, будто владелец недавно перенёс ларингит, голос: «Я всегда такой» – ударение на последнем слове, сказано с вызовом. Поворачиваюсь к окну. В нём вихрастая светлая голова мальчика лет десяти. Светло-карие глаза на слегка удлинённом веснушчатом лице. «Ты кто, мальчик?» – «Васька. Василий!» Кот зашипел: «Это я – Васька. Ты самозванец. И назвали тебя в мою честь!»
[justify] «Ерунда, – думаю, – говорящий кот. Животные не разговаривают». Кот свернулся клубком. Завертелся на