По двору пронёсся сквозняк. Столкнул меня с топчана. Завихрилась пыль. Тент заколыхался, хлопая парусом, одобряя моё пробуждение.
Утро – какая прелесть. Стою и потягиваюсь. Хрустят суставы. Стыдливо-робко поёт где-то в листве какая-то птичка, печалясь или радуясь. Волны ароматов окружают со всех сторон. От балки тянет сыростью и гнилью. Со степи – приближающимся жарким полуднем. От соседей – свежим домашним печёным хлебом. Тотчас в животе что-то шевельнулось и заурчало. Сколько помню, бабушка в очень редких случаях пекла украинскую паляницу, хлеб покупала в магазине сельпо или я приносил, наведываясь в гости из города. Паляница всегда получалась настолько вкусной, что мы, внуки, съедали половину ещё не остывшего хлеба.
Делая гимнастику по системе йогов, составил приблизительный план работы на день. В нём всего один пункт – поехать в Каракубу. Цель поездки не придумал, обозначится в ходе дня. Снова порыв ветра донёс головокружительный запах домашнего хлеба и напомнил о продуктах. Вот и цель: посещение городского рынка; дальше – по обстоятельствам; а уж им-то только дай волю, такого наворотят, лаптем не разгребёшь! Наскоро перекусив килькой в томате, оседлал своего железного коня – старый велосипед «Украина», хорошее средство передвижения и на ходу; бывший хозяин с трудом расстался с велосипедом, но ему внук подарил электровелосипед и он увлёкся новыми ощущениями. После покупки я смазал цепь, посмотрел каретку, смазал, проверил переднюю и заднюю втулки, проделал те же манипуляции. Накачал камеры и после проверочной езды, сказал, как же это всё хорошо.
Поскрипывают педали. Вертится цепь. Поют шины. Ветерок обдувает лицо мягкими струями, щекочет нос. Верчу по сторонам головой. Сами по себе начинают в голову лезть разные мысли. О вечном и прекрасном. О бездонности неба и конечности человеческого бытия. Чтобы как-то сбавить градус минора начал декламировать вслух стихи. Милое дело: едешь и во весь голос читаешь полюбившиеся и запомнившиеся, частично, не полностью, строки.
Это занятие сменилось другим. В голове появились новые, незнакомые слова. Одно слово притянуло другое. Третье сразу подоспело и нате вам, товарищ Захар, первая строка стихотворения. Рифмоплётством занимался от скуки и на срочной службе. Писал стихи неглубокого философского содержания. Частушки и прочие рифмованные мысли. Многим офицерам и друзьям нравились мои неприхотливые опусы. С моего, часто без моего разрешения стихи разносились письмами по всей стране. Да я был рад этому. Какая-никакая известность. Офицеры прочили мне литературную деятельность. Отшучивался, смеясь, мол, это всё не серьёзно, мол, из меня поэт, как из дрозофилы пуля.
Вспомнил. Усмехнулся. Почесал затылок. А строки-то потекли! Потекли, родимые, как молоденькие скакуны за резвыми лошадками!
«Сердце томится неясной духовностью, – ничего так себе начало; минутный перерыв и сразу продолжение: – Что пролегла между временем пропастью… – не ахти, но всё же! пауза и срочно нужна вербальная фиоритура: – Свечи горят. Оплавляются живо… – представил маленькую келью, столик с книгами и свечной огарок с трепещущим пламенем и сразу необычное окончание, заверение, кода всему предыдущему: – Тень на стене легла косо и криво».
Почему тень легла косо и криво, и не одно ли это и то же, задумываться не пришлось. Спешился. Крутой подъём на пригорок уже на велосипеде не одолеть и цепь жалко. Поднялся с велосипедом в руках и задохнулся от восторга. Какая всё-таки красивая земля Донбасская! Лежит она передо мной огромная во все стороны. Вот Войтково, колхозные поля, зелёные купы деревьев, крыши домов, даже свою хату рассмотрел. Налево Старобешево и Новоекатериновка, чуть далее видны заводские трубы городских заводов.
Отёр тыльной стороной руки пот и выступившие слёзы – расчувствовался не в меру – и сказал: «Сальве, Каракуба! Здравствуй, Родина!»
8.
Подобно пчелиному, над городским рынком висел людской гул. Междометия соревновались в скорости с суффиксами; глаголы побуждали к активным действиям, приставки вели игру «и нашим и вашим»; в итоге всем было хорошо. Покупатели спрашивали. Продавцы отвечали. Покупатели интересовались товаром. Продавцы показывали его «лицом».
В промышленных рядах имели место эти разговоры: «Примерьте вот эту блузочку. Очень идёт к цвету ваших глаз». – «Какое вам дело до моих глаз. Видите, размер не мой». – «Постираете – растянется». – «Ой-ой, просто не верится, эти чудесные туфельки будто сшиты на вашу ногу». – «Не надо льстить». – «Да упаси бог».
Совсем иначе складывались отношения в гастрономических ларьках: – «Вот, попробуйте буженину». – «Скажи, что она ещё вчера хрюкала». – «Буженина из индейки». – «Какая же это буженина! Колбаса обычная». – «Проходите мимо, женщина, не отпугивайте покупателей». – «Посмотрите на эту колбаску. Свежий завоз». – «Свежий? Почему так странно пахнет?» – «Разбираетесь, как должны пахнуть колбасы? Идите мимо, если шли. Свежая колбаска!»
В рыбных рядах царит совершенно другое настроение, там, где запахи копчения перебивают ароматы солений: «Что вас интересует? Рыбка? Свежая, соленая, копчёная? Ой, ты моя ласка, ты пришла именно туда, куда надо. Копчёная макрель… Что? Конечно, нет, моя цаца, скумбрия, конечно, скумбрия. А может, и селёдочка малосольная нужна? Всё есть у меня, моя хорошая. Всё самое свежее? Малосольная нужна? По какому ГОСТу малосольная? По гостовскому!»
Хаотичное движение покупателей. Рябь в глазах от пёстрой летней одежды. Мужчины соревнуются с женщинами по открытости волосатых ног и рук; у того мини шорты, у другого майку назвать нельзя ею; третий с отросшим ниже ватерлинии пузом ежеминутно натягивает короткое поло и дышит аллергически.
Волны дешёвого контрафактного парфюма женского и мужского перемешиваются, вползают агрессивно в нос, травмируют обоняние. Очень не везёт людям с тонкой душевной организацией, им категорически не полезны водочный застарелый и свежий табачный перегары от лиц обоего пола, состязания по количеству выкуренных сигарет продолжаются в режиме «нон-стоп».
И повсюду тонкая взвинченность продавцов абстрагируется от громкой сдержанности покупателей. Что поделать – рынок! Рынок. Место, где два дурака всегда противостоят друг другу через прилавок. Один дуралей продаёт, другой дурачина покупает. Вечное недовольство товаром, услугой, словами, полученной купюрой для расчёта и мелочью сдачи. Ничего не меняет тот факт, что по обе стороны прилавков-баррикад стоят закоренелые друзья или близкие родственники, съевшие совместно не один пуд спелых кислых вишен с косточками и вылившие на голову соперника не одну сотню флакончиков тройного одеколона. Вот что такое рынок. Он был таким совершенно недавно и сотню-другую лет назад и таким же точно остался.
Истеричный громкий спор возле чебуречной, той самой прославленной ОРСовской чебуречной, где жарили самые вкусные чебуреки не только в Каракубе, но и во всём Старобешевском районе, отголоски волн славы иногда доходили и до Донецка и оттуда приезжали любители классических чебуреков и греческих чир-чиров, привлёк внимание всего люда.
От истового ора слетают воробьи с дремлющих тополей. Кружат галки и сороки, любительницы всего острого от хлебных крошек до человеческих новостей.
«Так с чем у тебя чебуреки?» – «С мясом!» – «С каким мясом?» – «Мясным!» – «Тогда объясни, почему в чебуреках сок зелёный! Жареное мясо даёт чистый прозрачный сок!» – «Это по-твоему какой сок? Не чистый? Где ты увидел зелёный! Он прозрачный!» – «Чистый? Прозрачный? Люди добрые, эта мерзкая харя держит меня за дурака! Харе втюхивать лажу! Твои чебуреки…» – «Очень интересно, с чем же мои чебуреки!» – «С луком – твои чебуреки! Мясом в них и не пахнет!»
Вполне предсказуемо, словесная перепалка закончилась бы восхитительной по жестокости дракой. Воздух над мужчинами кипел от дьявольски повышенной температуры; висел над головами собравшихся любителей мордобоя раскалённым облаком, источающим флюиды ненависти.
«Всем молчать! Не двигаться! Закрыть рты, пока их не заткнул кляпами я сам!» – окрик неожиданно подошедшего участкового Тараса Юрьевича Походняка восстановил прежнее этическое и эстетическое равновесие рыночной ауры.
Холодная отчуждённость и скрытая враждебность клубилась адскими завихрениями пламени в взглядах мужчин. Владелец чебуречной пыхтел паровозом. Лысый большой череп, жгуче-карие глаза, тёмная кожа лица и эллинская наружность выдавали с головой горячего «финского» парня, единственным недостатком которого являлся низкий рост. В противовес ему, споривший с ним мужчина с недельной щетиной на вытянутом загорелом лице с впалыми щеками, был олицетворением скандинавского типа людей, голубые холодные глаза, узкий рот, искривлённый ехидной ухмылкой, острый подбородок, вся явная и скрытая мимика мужчины, последнего наследника Одина и просторных лугов Валгаллы. Эллин и скандинав продолжали мучительный спор о мясе и луке, но уже на более высоком, возвышенном, почти божественном уровне, где Зевс-громовержец наклонил голову с пышной шевелюрой, сжав рукой сноп молний, уничтожая огненным взором стоящего перед ним такого же мифологического персонажа Одина, сжимающего крепкой дланью Гунгнир.
Тарас Юрьевич провёл ладонью круг, пас миротворчества для пространства, затем сказал сыну эллинского народа:
– Пантелей, дай чебурек на пробу.
[justify] Пантелей дёрнулся, было, но участковый