Тонкая беззащитная шея, округлое лицо, обрамлённое копной каштановых волос, нежная детская кожа, еле заметный румянец на щеках и улыбка. Так безотчётно улыбаются люди, читающие правильные книжки и не испытавшие ни боли, ни предательства. Девушка подняла на него серые глаза, потом слегка покраснев, надела очки с большими стёклами и ещё раз уже внимательно взглянула на него.
-Чокурдах в Якутии? - переспросила она и встала, - а вы видели «Каменных людей» Сундуруна?
-Нет, не довелось! - медленно ответил полярник, завороженно глядя на протянутую руку. Осторожно, словно перед ним был хрупкий диковинный цветок, он взял её ладонь. Ладонь была тёплой, приветствие вялым, словно Оля и не собиралась пожимать ему руку, а сделала это лишь для того, чтобы тот слегка коснулся её губами. Что собственно и произошло: Александр Витальевич медленно склонился перед ней и поцеловал дрогнувшие от его прикосновения тонкие, совсем невесомые пальцы.
-Ну вот, - ничуть не удивившись, подытожила сестра, - вы и познакомились. Я пошла! Сашка, приходи на Литейный!
***
Александр Витальевич тряхнул головой. Воспоминания рассеялись. Он нахмурился и, включив электропривод, укатил на кухню. Во рту от хреновухи было затхло и противно. Воспоминания, словно талый лёд на черной воде, дробились, исчезали, но на их место всплывали новые. ***
Он хорошо помнил, что влюбляться не входило в его планы. По крайней мере в ближайшие годы. В конце лето он должен был вернуться на станцию – затевалась совместная с американцами экспедиция на шельф. Год-полтора вдали от Большой земли скверно влияют на прочность уз Гименея, делая их хрупкими и малозаметными. Может, конечно, сейчас, спустя столько времени, он попросту убедил себя в том, что был связан обетом безбрачия, и потому не остался. Возможно. Тогда нужно признать, что однажды проявленное малодушие, возвращается в виде инвалидного кресла или одиночества в пустом особняке. И нечего теперь искать оправдание в телеграмме-молнии, отзывающей из отпуска раньше срока. ***
Так повелось с первого их свидания, что он встречал Олю на Дворцовой набережной, и они отправлялись гулять. Гулять с единственной целью быть рядом. Ходили, не выбирая маршрута, и не ограничивая себя временем. Подолгу бродили среди переулков Петроградской стороны; забредали на стрелку Петровской косы и молча стояли у воды, стараясь разглядеть за гладью Финского залива бастионы Кронштадта; вышагивали вдоль бесконечных линий Васильевского острова. Оля рассказывала о живописи давно ушедших эпох, а он, привирая, рассказывал о зимовке. Саша узнал, что Оля работает в отделе Западно-Европейской живописи, что мечтает побывать в Вене - она влюблена в Брейгеля, а самая большая коллекция его работ находится в Венском музее истории искусств. Однажды она поделилась сокровенным – Оля была убеждена, что старый мастер в Антверпене работал вместе с молодым Лейтенсом, потому как…
Александр Витальевич помнил, что послушно кивал, не вникая в тонкости раннего фламандского барокко, и смотрел на нежную кожу на шее Ольги, её губы и думал о том, когда же он её поцелует.
Неделю спустя, немного заикаясь и пугаясь своей наглости, он предложил ей посмотреть фотографии, которые сделал на зимовке: океан, берег, ледяной припай, белые медведи, друзья, пурга. Оля неожиданно согласилась. Спустя пять минут они очутились в его комнате в доме на углу Пионерской и Малого проспекта.
Эту комнату он снял ещё в учась в университете. Заработал первые деньги в стройотряде и смог, наконец, покинуть мало гостеприимный кров своего дяди. Дядя Толя, брат умершей после долгих скитаний по больницам мамы приехал из Астрахани на похороны, да так и остался жить в их семейной квартире. Неимоверно быстро прописавшись и заделавшись ответственным квартиросъёмщиком он перевёз с берегов Волги тётю Клаву и двух двоюродных сестёр близняшек Веру и Варю. Родственники с фамильной скоростью вселились и прописались, прибрав к рукам всё, что было в их с мамой доме, и установили свой порядок общежития. Не сразу, но юный Сашка понял, что его присутствие под общим кровом никак не входило в план дядюшкиного семейства. Однако, выставить его за порог родственники не решались. Такой шаг мог наделать много шума и навредить репутации дяди Коли, который к тому времени заделался общественником и участником хорового кружка при ЖЭКе. Его сепаратные переговоры с Сашкиным отцом, который давно жил своей семьёй, ни к чему не привели. Да и спроси тогда Сашу, готов ли он сменить один, ставший ему чужим, дом на другой, он бы загоревал. Мамина «двушка» хоть и теряла стремительно черты близкого и родного, но в ней сохранялся едва слышимый шелест той прошлой и счастливой жизни – отзвук детства. Суета и мерзость, сопровождавшие попытки лишить его этого, навсегда сформировали в нём стойкую неприязнь ко всякого рода родне. Единственным человеком, с которым он мог делиться своими горестями была сводная сестра Нина – маленькая, тихая, некрасивая и застенчивая, готовая всегда выслушать, пожалеть и которая не могла предать.
В общем, когда с обретением денег ему предоставилась возможность покинуть умерший для него дом, он зажил в этой комнатке отдельно ото всех. Саша надолго запомнил ту радость, которая обжигала его каждый раз, когда он переступал, возвращаясь, порог своей убогой комнатки.
Быстро осознав независимость и повзрослев, он не замечал, вернее не придавал значения скромности бытовых удобств и отсутствию домашнего уюта. Он рано понял, что деньги, которые он заработал на комсомольских стройках, ворочая лопатой тугую смесь песка и цемента, дают ему осязаемую свободу от людей ему неприятных, да и от дураков тоже. Если последних он молча обходил стороной, то с первыми он не отказывал себе в удовольствии говорить «нет!», а излишне навязчивым добавлять что-либо идиоматическое. Такая позиция по его убеждению избавляла от большого числа неудобств, включая отношения без сердечности, обузу соответствовать чьим-то ожиданиям, необходимость «сглаживать углы» и «входить в положение». Что ж, он зажил увлекательной жизнью. Правда с годами к нему пришло понимание, что есть более тяжкое неудобство, которое никакой идиомой не проймёшь, – это он сам. Но это будет потом, а пока он был лёгок и весел, радовался, часто без причины, и с замиранием сердца смотрел на Ольгу.
Его жилище отличалось аскетичностью, которое делало бы честь скиту схимника. Его это не тяготило, но подводя девушку к двери, он всё же с беспокойством подумал, достаточно ли устойчива психика этого невесомого создания и грохнется ли она в обморок при виде убранство комнаты. Впрочем, легкомысленно подумал он, при отсутствии такового убранство можно не заметить вовсе.
Простота и лаконичность интерьера никак не смутили гостью. Ей, показалось Саше, даже нравилось этот минимализм. А может, ей нравилось всё, что было связано с ним? Кто знает?
Они сидели на узкой кровати, устланной пушистым китайским одеяло с гигантским изображением райских птиц, которое словно обещало то ли райское, то ли китайское будущее. Саша демонстрировал фотографии и в который раз с жаром рассказывал о зимовке, полярной ночи, о ветре, от которого раскачивает домики, о занесённых снегом палатках, умолчав о тоске по ночам, об ожидании долгожданного гула самолёта и о многом, о чём настоящий мужчина и полярник не расскажет, чтобы не показаться слабаком или позёром.
А чай в граненных стаканах остывал на тумбочке – единственном предмете мебели. Тумбочка перешла ему по наследству от предыдущего жильца – санитара из морга. Чемодан, который сопровождал его в экспедиции, стоял посреди комнаты, как бы указывая, где проходит нулевой меридиан или что-то ещё очень географическое. Унты громоздились у дальней стены, загораживая отслоившиеся обои, а толстая куртка и невообразимого размера ушанка висели у входной двери, деликатно укрытые простынёй.
Фотографии были просмотрены не раз, и не два; комментарии и небылицы были выслушаны со вниманием и смехом в нужных местах; чай выпит, и светлый вечер сменился белой ночью.
Оля взяла Сашу за руку и подвела к окну. Перед домом рос тополь, его шевелящаяся масса листвы касалась стекла. Смотреть кроме как на тополиные ветви было не на что, да и за листвой ничего кроме противоположной стены с одним окном наверху ничто не радовало глаз. Только чуть шевелящаяся зелень листвы вокруг, будто они в коконе - только он и она и вокруг никого - будто их общая радость, общее молчание и стук сердец готовились к рождению чего нового. Однако они не думали об этом. Да они и не думали вовсе. Потому что когда стоишь так близко друг к другу, то мысли почему берут тайм аут и с любопытством наблюдают со стороны, что же произойдёт дальше. А дальше было робкое, словно наощупь прикосновение друг к другу, потом вспышка и сладкая темнота, прикосновение тел, касание губ и, конечно, поцелуй.
***
Он проводил Олю до Кадетской линии, где она жила вместе с матерью, и возвращался через Тучков мост. Порыв ветра, несущегося от стрелки Васильевского острова вдоль Малой Невы, застал его на середине моста. Он повернулся ему навстречу, и упругие потоки воздуха накрыли его: толкали в грудь, трепали волосы, студили лицо. Он рассмеялся. Просто так. ***
Александр Витальевич вспомнил то ощущение беспричинной радости и желание взлететь над свинцовыми волнами. В тот миг оно не казалось ему неуместным. Вспомнил и удивился. У него были увлечения до Оли. Однажды он чуть было не женился. Но с ней! С её появлением отпуск превратился в искрящееся с весёлыми оттенками сумасшествие. Так цветные стёкла витража превращают пасмурный день в бразильский карнавал с его безудержной, беспричинной радостью, с авантюрами и тайными знаками, где среди грохота барабанов и труб слышится женский шепот, пронзающий сердце, где лица как маски и маски как лица, где зыбка грань между испугом и детским счастьем, где страх не останавливает даже на краю бездны. Только этим можно объяснить его необъяснимый поступок, который в итоге привёл к катастрофе, - он легко согласился на авантюру
