-Как, что такое, где? – испуганно запротестовал и поспешно прикрыл дверь в коридор, опасаясь острого слуха и праведного гнева соседей, невольный обладатель гнездовища и пижамных штанов.
-Зачем же так громко, товарищ? – понизив голос до интимного шёпота, с укоризной продолжил он, - соседи могут неправильно истолковать ваши слова, товарищ.
- Что тут толковать, гражданин? Взгляните сами! – грозно ткнул пальцем в верх шифоньера Жора, - хлам – друг и приятель клопа!
-Позвольте, это не хлам! - тихим голосом взвизгнул хозяин, - а если и хлам, то я устраню! Незамедлительно! – тут же гостеприимно предложил, - Хотите кофе? Индийский, растворимый!
-Мы на работе! – с достоинством отрезал Жора, но тут же смягчившись, добавил, - за готовность сотрудничать с органами, можем пойти вам навстречу и хлам оптимизировать.
-Под оптимизацией, - пояснил Жора, - мы, специалисты понимаем изъятие подозрительных предметов с последующим их уничтожением. Но начнём по инструкции с инвентаризации.
Сумочка и коробка, за ними пластинки и наконец картина были спущены хозяином вниз и осмотрены служащими жилкоммунхоза.
В сумочке оказался засохший букетик садовых цветов и тонкая пачка писем, перехваченных бельевой резинкой; коробка была пуста, что судя по выражению Жоркиного лица было подозрительно; пластинки из черного шеллака оказались записями обладателя бархатистого голоса артиста МХАТа Владимира Трошина с исполнением песен «Ландыши» и «Подмосковные вечера». Затем Жора с показной брезгливостью взял в руки покрытую бытовыми загрязнениями доску и поднёс её к свету. Саша разглядел едва угадываемый пейзаж: дома, деревья, тусклое небо.
Жора тем временем быстро оценил находку: старинная доска (не иначе, как дореволюционная, а может ещё старше), живописный слой с утратами, но в целом вполне сохранный и тоже старинный, - всё указывало на то, что в коммуналке сосуществовали клопы и некий раритет.
Приветливо улыбнувшись хозяину, специалист по дезинсекции объявил казенным голосом, что данный предмет представляет угрозу для строительства высшей формы социализма и несёт риск возможной тотальной, - тут он решил блеснуть неологизмом, - «клопотизации» всего дома! В связи с вышесказанным предмет изымается и будет подвергнут специальной обработке на не менее специальном полигоне в Парголово.
-Регламентом от января 1937 года предусмотрена компенсация за утрату утилизируемого имущества, - строго произнес Жора и выудил из кармана пустой бланк «Жировки», в который вписал «рассадник клопов 1 шт.» и рядом сумму «семь рублей двадцать копеек». После чего торжественно вручил ошалевшему хозяину под расписку семь рублей двадцать копеек, которые до этого тихо истребовал у Сашки.
Завернув в газеты оптимизированную картину и получив расписку, они покинули дом на Клинском. Шагая по дорожке, обсаженной с двух сторон кустами и молоденькими каштанами, Жора менторским голосом пояснял свои действия:
- Теперь нас никто не упрекнёт, что мы обманом заполучили раритет. Хозяин добровольно отдал нам шедевр и получил за него денежные средства, о чём свидетельствует расписка.
С этого момента вся эта затея с жилкоммунхозом и выманиванием чего-то ценного у обременённых клопами людей Сашке перестала нравится, но как его наставляла в детстве мама «Давши слово держись, не давши крепись», то он держался.
День спустя Жора позвонил: желает ли Витальевич присутствовать при экспертизе шедевра? Время у «Витальевича» было, и он согласился, решив, что «если запретить невозможно, то лучше возглавить» и не дать Жоре шанс угодить в милицию.
Они встретились у метро «Маяковская». Под мышкой Жора держал картину, завернутую в плотную маломнущуюся бумагу неопределённого цвета. Он раздражённо сообщил, что с самого утра его мучает жажда, и он не сдвинется с места, пока не пригубит хотя бы стаканчик пива. Пивбар «Двойное золотое». был тут же за углом на Невском. Жажда у Жоры не проходила довольно долго. В конце концов, Саше удалось оторвать приятеля от источника живительной влаги и прихватив так, как сказал Жора, на всякий случай, бутылку портвейна «Три топора», - они отправились к эксперту на улицу Ломоносова.
Поднявшись по узкой, бывшей в дни царизма чёрной, а сейчас просто неухоженной лестнице, пахнущей метками местного кота, на пятый этаж, компаньоны остановились у двери. Перед их глазами висело целое панно в стиле поп-арт, где центральное место занимал звонок, а рядом с ним колонка из фамилий жильцов. Напротив каждого стояла цифра, означавшая, сколько раз нужно нажать кнопку звонка, чтобы искомый житель квартиры очутился на пороге.
Жора минуты три изучал список, чтобы в конце концов сообщить приятелю, что он не может вспомнить фамилию эксперта. Он клялся, что прекрасно знает его и однажды даже был с ним на каком-то симпозиуме. Жора помнил, что они вместе выпивали в буфете, помнил, что тот преподает в «Кульке» - в Ленинградском институте культуры по отделению реставрации, - но вспомнить фамилию не мог. На поверхности выпитого пива вдруг всплыло имя эксперта - Семён Семёнович, а следом оформилось воспоминание, что тот ведёт семинар у студентов на последних курсах. С этих двух козырей Жора и зашёл, когда на его бесцеремонно длинный звонок, дверь открыла рослая женщина в несвежем махровом халате и с папиросой в зубах.
Выслушав Жору, она зычно позвала, обращаясь куда-то в темноту прихожей:
- Семён! К тебе студенты! – и скрылась в своей комнате, громыхнув напоследок дверью. Стоящий в коридоре подростковый велосипед «Орлёнок» неторопливо сполз по стене на пол, жалобно звякнул металлической круглой коробочкой на хромированном руле и затих.
Спустя минуту появился Семён Семёнович Пименский, как он представился при знакомстве. Появился он так, как появляются преподаватели перед студентами – величаво и одновременно пристально заглядывая в лица. Сухо кивнув гостям, он пригласил к себе.
«Студенты» вошли в просторную, залитую светом, комнату. У дальней стены стоял широкий стол со столешницей из струганного и отшлифованного дерева, на нём громоздились разнокалиберные банки с растворителем, льняным маслом и ещё с чем-то в непрозрачных тёмного стекла флаконах. Тут же рядком лежали тюбики с краской, кисти и кисточки. На прикрученном к стене деревянном щите висел чистый, как первый снег, лист ватмана и рядом вырезанная из журнала «Огонёк» репродукция «Вечернего звона» художника Левитана. Вдоль стен высились стеллажи с книгами. Александр разглядел зелёные с красно-белыми индейскими узорами корешки шести томов Фенимора Купера; у окна, занимая небольшой фрагмент стены под мрачными с серебряным тиснением обоями, стояла узкая аккуратно заправленная холостяцкая кровать; центр комнаты занимал круглый стол на тяжёлых ногах без стульев. Впрочем, единственный всё же нашёлся возле мольберта, на котором что-то пряталось, укрытое заляпанной красками серой тканью.
Было очевидно, что Пименский был человеком одиноким. Одиноким, но не заброшенным. Одет он был с изысканной тщательностью вплоть до повязанного с аккуратной небрежностью шейного платка. Оливкового цвета модные вельветовые брюки и кремовая рубашка «Polo» выдавали в нём постоянного покупателя фарцы.
Тем временем Жора содрал со своей ноши бумагу и поставил картину на стол. Семён Семёнович склонился над ней, рассматривая, потом осторожно взял её за углы, понюхал, повертел в руках и внимательно рассмотрел оборотную поверхность доски. Достав откуда-то ватный тампон, издававший резкий запах, легко тронул им верхний угол живописного слоя. После двух-трёх прикосновений уголок вдруг засветился чем-то жёлтым. Пименский одобрительно крякнул и положил раритет на стол.
- Жора, поздравляю! - произнёс он возвышенно, - тебе, наконец, удалось найти нечто приличное! Не Вермеер конечно, но что-то интересное. Через неделю будет понятно. Моя работа, молодые люди, обойдётся вам в семьдесят пять рублей. Оплата вперёд.
В то время как «Витальевич» расплачивался с экспертом, Жора на радостях от услышанного достал принесённую бутылку и два плавленных сырка «Дружба» в алюминиевой фольге. Семён Семёнович, быстро спрятав деньги в карман брюк, отодвинул в сторону первый и второй тома Фенимора Купера и извлёк из ниши три относительно чистых стакана. Оказавшись рядом с бутылкой портвейна и картиной, они придали натюрморту, как выразился Семён Семёнович, некую концептуальность и законченность.
Они выпили. Внезапно раздался знакомый зычный голос: «Семён!», - и хозяин, побледнев, вскрикнул, что совсем забыл про оставленный на плите чайник, и тут же бросился вон из комнаты. До них донеслись негодующие женские крики, нудно-удручённый голос Пименского, затем дребезжащий звук упавшего ведра и короткий звон оплеухи. Всё стихло. Вскоре появился смущённый Пименский. Одной рукой он приглаживал вздыбившиеся на затылке волосы, в другой нёс исходящий паром чайник, прихваченный несвежим полотенцем.
Жора, чтобы сгладить неловкость, быстро разлил остатки портвейна по стаканам.
***
Прошло несколько дней. Жора куда-то пропал. На телефонные звонки не отвечал. Однажды он всё же появился. Поздно вечером он возник на пороге комнаты. Усевшись на подоконник Жорка стал нудно выспрашивать про Олю: чем занимается, круг её профессиональных интересов, как выглядит, в каком здании эрмитажа её можно найти. Саша терпеливо отвечал, но в конце разговора показал Жорке кулак и посоветовал не соваться к Оле. Жора хихикнул и сказал, что даже не собирался, а вот его мама, которая работает в молодёжной редакции Ленинградского радио, ищет для интервью молодого искусствоведа. После чего хлопнул ревнивца по спине и ушёл. Ушёл и снова пропал. Сашка был даже рад его исчезновению –дни напролёт он проводил с Олей, а если не с ней, то с мыслями о ней. Как – то в полдень на выходе из метро «Горьковская» он неожиданно
