- Леха, а ты не усложняешь все? Он же просто псих, шизофреник…
- Вот именно, что псих. Но «нельзя чтоб и в бреду не оставалось смысла…», принц Датский у Шекспира говорит.
- Эх, куда задвинул! Я уже не помню как - слева направо или наоборот в театре классиков мусолят.
- Да, Валер, у нас с тобой здесь совсем другой театр. – Алешка невесело усмехнулся, - Последний раз перед войной в театре у Станиславского смотрел «Сестер»… В Москву просились все… я тоже хочу, но только позже, как с минами расчет произведу.
- Ну, и в путь! Кто у нас сапер? Принц Датский что ли? Ты, рядовой…
- Ошибка, капитан. Перед тобою с десятком боевых наград гвардии рядовой Алексей Рябинин. Это тебе не кот чихнул.
- Еще интересней. Вот ты, гвардеец, и думай. Теперь же мой приказ таков – поехали вниз, коньяк прокиснет.
- Ты, Валера, иди, я сам приду.
- Не понял, это как же?
- Увидишь как. Я скоро и к полевым работам буду годен.
- Поздравляю. Вот это действительно по гвардейски. Молодчина, Леха! Стало быть, первый тост будет за твой прогресс в восстановлении.
- Факт.
Тихо, торжественно, почти по-семейному встретили новый 1945 год. Где-то совсем далеко теперь еще идут бои, но здесь в этом старом дворянском гнезде, в тепле, в еловом запахе оттаявшей маленькой елочки, что стоит на высокой тумбочке в углу, уже присутствует горьковатый запах Победы. И еще очень долго этот запах, запах еловых веток, будет ассоциироваться у оставшихся в живых с запахом крови, мерзлой глины могил, с бесконечными потерями… с войной.
И если вначале на столе в трех бронзовых канделябрах горели настоящие восковые свечи, блестели столовое серебро и хрусталь бокалов, то спустя несколько часов, свечи были в целях экономии потушены, и большая гостиная освещается теперь только жарко пылающим камином.
За столом друг против друга остались Валерка с Кристиной. В ослепительно белой рубашке с широкими рукавами и открытым воротом, с черным шелковым платком на шее, Валерка чувствует себя как-то совсем уж непривычно, совершенно обезоружено и оголено, и как сам он говорит, ухмыляясь – «по лермонтовски маскарадно». Изредка поднимается, чтобы поправить огонь и тут же возвращается на свое место. Будто завороженные, они с Кристиной не в силах оторваться друг от друга глазами, в глубине зрачков которых полыхает огонь, а руки тянутся через стол и переплетаются пальцами. Давно уже готовы они подняться и пойти к себе наверх, но нельзя покидать гостиную первыми, не по-хозяйски это.
В кресле же у камина уютно устроился изрядно выпивший Алешка. Он и не думает отправляться спать. Он «поймал» своего любимого конька и теперь с видимым удовольствием «вещает миру свои величайшие прозрения»…
Весь вечер Леля сидела за столом рядом с ним, исподлобья подглядывая и повторяя все движения и «приемы» Кристины. И если обычно, где-нибудь в углу кухни ела много и жадно, то теперь за столом, едва прикасалась к еде, вела себя тихо и настороженно, каждый раз вздрагивая, когда кто-нибудь из сидящих говорил громко или просто шутил…
Самое интересное, и этого кажется, никто не замечает, что теперь Леля пристроилась рядом с Алешей на ковре и спит. Еще вчера такого нельзя было и представить. Во сне она опустила голову свою на колени Алешке, платок ее сбился на сторону и обнажил бледный, покрытый редкой щетинкой волос череп. Алешка с щемящей нежностью тихонько опустил руку на ее голову и прикрыл своей ладонью ей глаза, защищая от света.
- …и тогда со мной начинают происходить удивительные вещи. Каждый раз это происходит внезапно… перед сном… но я точно знаю, что не сплю еще. Перед этим самым… не знаю даже как назвать… все обычно успокаивается. Успокаивается все… понимаете, успокаивается где-то там внутри, в голове, наверно. И так спокойно становится… тихо и холодно… и даже как-то… прозрачно что ли. И все становится видно. Так отчетливо становится видно. Видно становится то, о чем тысячу раз думал прежде, мучился, но никак не мог найти ответа. А тут… раз и словно щелчок какой в голове, и вот он, ответ… как на блюдечке. Обычно такой простой, ясный такой в своей очевидности, что остается только его зафиксировать, записать. Но я не пишу ничего. Не знаю почему, не могу записать. Мне кажется, что если я это запишу, то это будет уже совсем не тот ответ. Не ответ, а лишь его отражение… и от всего этого мне становится очень грустно, правда-правда, не смейтесь, бывает прямо до слез грустно.
И еще… я стал видеть прошлое. Прошлое, в котором не жил. Разные картины прошлого… прямо, как кино какое. Совсем недавние… ну, скажем события двухсот трехсотлетней давности. А вдруг несколько тысяч или даже миллионов лет назад. И все эти «картинки» совсем не совпадают с тем, что написано в учебниках и умных книгах. И часто совсем не соответствуют летописям, потому как летописи… даже самые старые, столько раз переписывались, что от первоначального смысла в них совсем ничего и не осталось. Не говоря уж о том, сколько их писалось вообще… «с потолка». И я так ясно представил себе, почему это все могло так произойти. И сколько раз нужно было переписывать начисто всю мировую историю, чтобы в таком виде, ее могли пережевывать сегодняшние учебники, вводя в заблуждение человека. И это происходило и происходит даже и сегодня при полном попустительстве правительства и так называемых академиков от истории, которые друг у друга списывают ложные сведения, ссылаясь друг на друга и на фальсифицированных «мифических» летописцев и философов, и при этом гордо надувают щеки... Ограничиваются именно «сведениями», ибо до настоящих фактов им и дела нет. Наоборот, факты как раз и мешают им защищать докторские и прочие диссертации, в конечном итоге отрывают от государственной кормушки.
Я уверен, что после войны все это изменится. Должно измениться хотя бы потому, что мы все… всех нас эта война изменила. Должна, прежде всего, проявиться политическая воля и решимость советской научной мысли, чтобы вернуть народу его настоящее прошлое. Народ, который совершил величайший подвиг в истории человечества – такую войну выстоял и победил, достоин знания собственной истории начиная с сотворения мира. Он должен осознать свою сопричастность к существованию действительно древнейшей и величайшей нации на земле, какой были и остаются славяне, давшей миру так много, что невозможно себе даже представить. Я очень хорошо понимаю нашего русского гения Михайла Ломоносова, который до самой своей смерти воевал с немецкими выродками от истории, которые самодовольно расписывали славян, как дремучих варваров, вылезших из непроходимых лесов… у которых только-только хвост отвалился… И это с все с покровительственного соизволения Романовых, в крови которых русского то почти и не осталось ничего.
После этой войны, а я в это свято верю, непременно начнется другая, светлая, непременно счастливая жизнь. А иначе, зачем мы положили столько жизней. Да и мертвые нам этого не простят.
***
Ночью как-то незаметно кончился дождь, морозно прояснело, и выкатилась прямо над полем полная луна
- Что с нами будет?
- А что с нами будет?
- Надо, наконец, что-то решать.
- Что решать?
Как ни оттягивал этот разговор Валерка, как ни прикрывался кучей неотложных дел, в эту новогоднюю ночь Кристина все же начала первая.
- Мне нужно уехать. Ты понимаешь, что дальше это будет сделать сложнее.
Валерка спустил ноги на пол, сел и при лунном свете нашарил спасительную папиросу. По холодному полу сквозило, но он как будто не замечал этого. После нескольких затяжек начал осторожно
- Тебе можно никуда не уезжать…
Кристина тоже села в кровати. Пристроила под спину подушку, поджала ноги и закуталась по самую шею одеялом. Разговор предстоял быть нелегким.
- Как ты себе это представляешь? Кто-нибудь из здешних наверняка успел доложить, что помещица осталась да еще путается с советским офицером… И даже если предположить, что никто и ничего до сих пор не информировал органы, то и тогда первая же инспекция…
- Можно что-нибудь придумать.
- Например?
- Например? Я могу выправить тебе документы, на другое имя… скажем, как беженке… ну, вроде как из плена немецкого возвращаешься.
- Что это изменит?
- Изменит то, что в таком случае мы смогли бы пожениться, я увез бы тебя в Москву.
- Валерочка… ну, подумай, что ты такое… я же тебе в матери вполне гожусь. И ты… пока только потому со мной, что другой женщины рядом нет. А в Москве я только обузой тебе стану, а через пару лет… через пару лет тебя к молоденьким потянет. Что я не понимаю, что ли. И что тогда? Будет тогда, как в песне старой «там, в краю далеком, назовешь меня, чужой…». У тебя там мать… братья подросли, жизнь для меня совсем чужая, незнакомая. Я… да что там говорить – нельзя мне в Москву, нельзя…
- Но и мне без тебя не жить, Кристя, как ты этого не поймешь…
- Да все я понимаю. Да только разные у нас с тобой пути, Валерочка… разные. Знаешь, мне вдруг вина захотелось, не спустишься в гостиную? Заодно проверишь, как там Алеша, не замерз ли.
В гостиной гораздо теплее, чем наверху в спальной. Еще ярко пылает камин, бросая причудливые тени на стены и потолок. Лешка, свернувшись калачиком, спит в широком кресле, по-детски оттопырив нижнюю губу, А Леля…
На низенькой скамеечке для ног, совсем рядом с камином сидит Леля и, словно собираясь вставать, вытянулась вверх своей длинной и худой шеей, на которой непостижимым образом держалась голова, не мигая, и, кажется, не слыша ничего смотрит напряженно на огонь. Что этот огонь напоминает ей? Этой женщине, у которой сейчас совсем короткая, длиной в три года память…
Валерка чуть не застонал от жалости и несколько минут стоял и смотрел на двух своих искалеченных войной друзей. Потом, стараясь не шуметь, прихватил бутылку вина, бокалы. Чуть поколебавшись, взял канделябр с остатками свечей и пошел к Кристине наверх.
- Что так
