Я же все больше и больше его боялась, понимая, что с ним происходит нечто страшное. И в то же время только и ждала, чтобы он поскорее снова уехал. Это была уже моя ошибка – мне нельзя было оставлять все на самотек. И я поплатилась за это сторицею…
Чай, кофе? Правда, кофе у меня из цикория, но чай настоящий, еще довоенный, тоже обнаружила в здешних закромах. Ну, позже, так позже. Тогда налейте мне еще полбокала вина. Мне осталось немного вам поведать. Если только я вас не утомила своим рассказом. Кстати, если хотите чего-нибудь покрепче, то водки и коньяка не могу предложить, но есть спирт медицинский… как хотите…
Как это все произошло? Как мы оказались в этом поместье? Да еще и не одни…
Это случилось осенью сорок первого. Срочно нужна была его подпись на документе, в котором он подтверждает, что его жена полька и принадлежит роду Свенцицких. Это нужно было, чтобы при отсутствии других бумаг как-то узаконить собственность этого имения. Мне сделали пропуск, и я поехала в Гросс-Розен. Лучше бы я этого не делала.
Я не знала, я даже не могла предположить, что такое возможно. Я представляла себе концлагерь для военнопленных чем-то вроде… не важно это. То, что я увидела, было ужасно и отвратительно. Эти бараки за колючей проволокой… но и это еще не было самое страшное. Самое страшное – я узнала, что мой муж проводит свои биологические исследования, опыты на узниках этого лагеря. И там были не только пленные солдаты, там были гражданские лица, женщины… и даже дети…
Простите , я и теперь не могу удержаться от этих слез… благодарю, вино хоть как-то помогает заглушить… Ну, все, все, я успокоилась и могу продолжить.
Когда я все это узнала… да, в первую же ночь у нас был разговор. Собственно говорила только я. Я долго говорила тогда. А он… он, как это ни странно, не прерывал меня, слушал. Уже в день моего приезда он выглядел подавленным и усталым. Мне кажется, уже тогда это с ним началось. Начались первые попытки самоанализа. Я же только смогла показать ему то, во что он превратился, нарушив все возможные границы гуманности, морали. И он… он, мне так кажется, понял. Понял и сам ужаснулся. А ужаснувшись, попытался спрятаться. Спрятаться вглубь самого себя…
Я не хочу вспоминать подробно события той ночи. Скажу только, что на следующий день он подал рапорт об отставке по состоянию здоровья… как, впрочем, на самом деле и было. Его уволили через три дня с хорошей пенсией и даже наградили железным крестом за заслуги перед рейхом. Также разрешили по его настоятельной просьбе забрать с собой пациентку, с которой он долгое время… работал. У меня нет фактов, что она была его любовницей. Скорее всего, здесь другое – она… как бы это выразить поточнее… с какого-то момента стала для него олицетворением его преступления и нужна была ему как постоянное напоминание об этом преступлении.
Мы приехали сюда. У меня еще теплилась надежда вылечить его душу. Но вероятно для этого ни у него, ни у меня не было сил. Его шизофрения… а это именно она и случилась, прогрессировала, он всего начал бояться, в первую очередь себя самого. Отсюда это нелепое минирование поля и почти ежедневное хождение по нему. И это продолжалось бы долго, но… смерть развязала эти путы…
Еще вина, я сегодня хотела бы напиться, но вряд ли смогу…
Да, вы уже заметили и почувствовали. Да, это молодая женщина, вы уже не раз чувствовали ее присутствие. Она очень замкнута и пуглива. Вы ее увидите, когда она к вам немного привыкнет. Кстати, она сейчас сидит с Алексеем. Она очень хорошо справляется с ролью медсестры. У нее, вероятно, после всех «опытов» моего бывшего полная потеря памяти и речи. Полная амнезия. Но все понимает и старается быть полезной. Могу предположить, что она немка… но иногда вдруг очень хорошо понимает по-русски… так мне, по крайней мере, кажется.
Вот и все. Извините, у меня разболелась голова и как это ни прискорбно, но придется нам обойтись без десерта. Быть может, это прозвучит глупо, но еще сегодня днем я думала предложить вам в качестве десерта… себя. В романтической обстановке, у горящего камина… при свечах. Но я думаю, что теперь, после моего рассказа вы бы и сами отказались от такого продолжения ужина. Тем более после признания, которое вы сейчас от меня услышите.
Все считают, что мой муж, Маркус Хартманн повесился. Это не так. Это я его застрелила… по его просьбе.
***
Медленное всплытие с большой давящей на грудь глубины. В начале, небольшое чуть колышущееся серое пятнышко где-то высоко вверху. Постепенно приближаясь, оно начинает розоветь и дробиться на несколько расплывчатых пульсирующих островков. Еще через какое-то время становится легче дышать, и все пространство заполняется бледно-красным светом, перечеркнутым более яркими нитями. И наконец…Алешка открыл глаза и тут же зажмурился от яркого света. Перед глазами заплясали белые звездочки, зигзаги. А на лоб легло что-то теплое, такое с детства до боли знакомое, что захотелось вдруг громко позвать «мама». Но губы не захотели слушаться, к горлу подкатил комок, а из уголка правого глаза сквозь закрытое веко просочилась слеза и стала медленно сползать к уху.
Медленно, очень медленно возвращалось к нему сознание. Он, то всплывал на поверхность, то снова куда-то уносился течением. Но всякий раз, когда ему удавалось приоткрыть глаза, раз за разом он видел по-монашески, по самые брови укутанное в черный платок худое лицо и очень знакомые глаза. И потом, где-то между сном и явью яростно пытался вспомнить. Вспомнить имя той, чьи глаза он видел, чьи руки ощущал на себе. Ему казалось, что как только он вспомнит имя, то тут же непременно должно будет что-то произойти очень важное…
И он вдруг вспомнил ее смех, голос, говорящий слова из той, немыслимо далекой жизни. «Вон на западе еще видна бледная луна. А вот и первый лучик солнца. Соединилось… Тебя, Алешечка, ждет слава… Алешечка, ждет слава… Алешечка… слава… слава».
Алешка открыл глаза и медленно выдохнул из себя – Леля…
10.
Ну, не рассчитали по высоте. Да и кто ж знал, что вот так выйдет?.. А блиндаж-то сам по себе нормальный, самый обыкновенный, можно сказать, блиндаж. Обжитой блиндаж - никто за почти три месяца жительства в нем не жаловался. Вот только сегодня саперы, едва успели отобедать, и как полагается после обеда скрутить цигарки, как влетает в блиндаж младший лейтенант, а за ним…
- Встать! Смирно!
- Здравствуйте, бойцы!
- Здравия желаем товарищ майор!
Этому майору в окопах можно только на карачках или согнувшись пополам передвигаться, а лучше всего сидеть при штабе. Это ж надо вымахать так. Даже на глазок, а глаз у саперов наметанный, выходит два метра с сантиметрами. Так что теперь приходится командиру стоять, склонив вперед и чуть в бок голову, упершись затылком в потолок, в невольном поклоне перед рядовым составом остатка взвода саперов. И даже густые, цвета спелой пшеницы холеные усы его при этом не спасают положения. У рядового Мишки Семенова, якута ростом метр пятьдесят вместе с пилоткой, эта ситуация вызывает невольную улыбку. Хотя совсем не до смеха – раз майор пожаловал, значит точно, кончилась «отсидка», значит, снова двинем вперед…
Конечно, майор мог бы и присесть на нары, да только кто ж приказ отдает сидя? Не полагается так…
- Бойцы, слушай приказ. С наступлением темноты, то есть в двадцать ноль-ноль, скрытно приступить к разминированию проходов для танков. Нужно не менее десяти проходов. Обозначать левый трак зелеными флажками. Закончить проходы к семи утра. Вопросы есть?
- Товарищ майор…
- Слушаю.
Командир взвода, младший лейтенант Кусков, оглянулся на короткую шеренгу своих подчиненных.
- У меня от взвода осталось всего шесть человек. А пополнения все нет и нет. Немцы наставили противотанковых мин с сюрпризами, с двумя и даже с тремя взрывателями. На их разминирование уйдет очень много времени. И потом… в ночное время дальше трехсот метров мои саперы не пройдут. Я не успею.
- Хорошо, семь проходов. Но если не успеешь, лейтенант, пойдешь под трибунал. Надеюсь это понятно?
- Скорее я сам пойду разминировать да подорвусь. Не придется тратить на меня патрон.
- Что за разговорчики? Ты понимаешь, что утром на нашем направлении наступление? – скосил глаза на солдат - Я вам этого не говорил, вы ничего не слышали.
Старшина Девяткин ухмыльнулся и буркнул, глядя куда-то в сторону
- Да, чего уж, дня три уже ждем. Да и Гитлер дрожит уже, успел, поди, в штаны наложить. Можно было бы раньше приказать… мы бы…
- А тебя, Девяткин… после выполнения… - майор замысловато выругался, но не зло. Скорее для порядка, - Понял? Все. Командуй, лейтенант.
- Взвод, вольно.
- Стой. – Майор хотел еще что-то сказать, но вдруг неожиданно и как-то нелепо сморщился, отвернулся, еще больше согнулся и звонко чихнул.
- Будьте здоровы, товарищ майор – улыбнулся лейтенант, да вы присядьте, пожалуйста, а то крышу нашу разворотите.
- И вам не хворать… едренать, - майор поколебался, но все же с некоторым облегчением сел на край нар и тут же надел фуражку, - что же я еще хотел сказать-то… - и снова чихнул, - вот ведь зараза какая. А вот… постарайтесь все же остаться в живых, работы впереди, сами понимаете – до Берлина еще топать и топать. И еще, обещали мне в помощь вам одного сапера прислать, рядового Рябинина. – В штабе говорят про него, «сапер божьей милостью» – мины без миноискателя как собака носом чует на полста шагов вперед… так что должны успеть. Сами понимаете, засиделись в обороне… а, Рябинина встретить, как полагается.
- Да, уж, «милость божья» нам совсем не помешает – хмыкнул старшина.
- Товарищ майор разрешите обратиться? – это осмелел сержант Ничипарук, оказавшийся сидящим на нарах лицом к лицу с майором и успевший с удовлетворением отметить про себя, что у майора два
