Беккета. В общем, оторвались по полной, пришли к полному взаимному удовлетворению.
И не только лишь на духовном и интеллектуальном уровне… Само собой, совершенно естественно, за взаимным притяжением душ, потянулись друг другу навстречу и наши тела. В час ночи мы были в тамбуре… потом еще и в туалете. У меня нашелся один «презик» и у нее тоже один. Это было нечто! Мы трахались и одновременно читали стихи. В тамбуре начала она. Я не знаю, чьи стихи это были… спросить забыл, но этих вирш хватило… на дружное «окончание»… Но запомнил же.
Ямбы, зомби, линий стаи, мягкий почерк звонче стали,
самбо, ноты, пишем, таем, над стокатто восклицаем,
Под вопросом знанье темы, девы, демон, вкус удачи,
На охоте в малой Охте на кровати в той палате
Где над стенами - планеты, под столом - пустые рифмы,
На столе бутылка водки, сводки, цифры, диаграммы,
Кредит, сальные убытки, томный крик, цепочка, нитки
Вен, нейронов, децибелы и октавы криков, звона
Журавлей, и под вуалью смеха только после плача,
Палачей икота, рвота, клип "Негоды", сверхзадача-
Указать планете эллипс, отвернуть луну и солнце
С потолка у самой люстры и прибить их над кроватью
Вместо крестика и жути пустоты желаний, сути,
Вольной жизни, пьяной смерти, и на черной беглой точке
Синих глаз пятнистой лани замереть.
Лежать в тумане, освежая чью-то память...
Потом, в туалете, уже меня понесло. В зеркале над умывальником мелькали проносящиеся за окном огни, глаза ее, в темноте дико расширенные, открытый в судорожной истоме рот, и шепот мой толчками…
Поэзия, я буду клясться
Тобой, и кончу, прохрипев:
Ты не осанка сладкогласца,
Ты лето с местом в третьем классе,
Ты пригород, а не припев.
Ты душная, как май, ямская,
Шевардина ночной редут,
Где тучи стоны испускают
И врозь по роспуске идут.
И в рельсовом витье двояся,
Предместье, а не перепев
Ползут с вокзалов восвояси
Не с песней, а оторопев.
Отростки ливня грязнут в гроздьях
И долго, долго до зари
Кропают с кровель свой акростих,
Пуская в рифму пузыри.
Поэзия, когда под краном
Пустой, как цинк ведра, трюизм,
То и тогда струя сохранна,
Тетрадь подставлена, струись!
В моей жизни было по-всякому,
Но вот так, завидуйте все,
Я девчонку
В клозете вагонном трахал,
С Пастернаком на языке…
Последнее уже потом само сочинилось. Не Пастернак, зато правда.
В купе вернулись усталые и опустошенные. Старики притворялись спящими, но по напряженной атмосфере, чувствовалось, что они не только знают, чем мы занимались, но мысленно меж нами были там.
Валентина хотела меня проводить, но не выдержала и уснула, тихонько засопев. Я тоже задремал, проснулся только тогда, когда проводнк меня за ногу потрогал.
- Эй, мужик, через двадцать минут Никольск. Стоянка две минуты. Тебе нужен талон на белье?
- Неплохо было бы. Пригодится.
Я взглянул на часы. Было без четверти четыре. Валентину будить не стал, захватил свою дорожную сумку, и вышел из купе.
- Хорошо оттянулся? Надо же, со стихами! Такого еще не было на моей памяти.
- А что, здорово было слышно?
- Да весь вагон слушал… а девка ничего.
- Дарю.
- Да, ладно, куда мне. Моя тут рядом в купе, зубами мается. Вас наслушался, так хоть дрочи… держи квитанцию. Все. Бывай.
- И вам добраться…
- А куды мы с рельсов денемся…
Только вышел из вагона на низкую платформу железнодорожной станции города Никольска, проводник махнул рукой, на прощание и дверь закрыл. Не успел я поставить сумку, чтобы достать последнюю сигарету, состав медленно тронулся. В последнем купе дернулась занавеска, выглянуло на секунду растерянное лицо Валентины. Я успел изобразить ей улыбку, махнуть рукой… и все. «Окончен бал, погасли свечи…», состав унесся вдаль...
А на пустом перроне впору вздохнуть свежего ночного, бодрящего… и закурить последнюю сигарету.
Что я сделал без промедления. Только вытаскивая из кармана зажигалку… снова поймал «вирус».
И кой, черт, понес меня на эти галеры?..
С прибытием…
2.
В дебрях Амазонки, по брегам потока,
Его водам нет конца и нет истока.
Сколько раз над этой быстриной.
Бился он с неверною судьбой.
Со старателями воевал победно,
И попав в Нью-Йорк, пропал бесследно…
Томас Эдисон пропал там бесследно, а я вот здесь появился. Взаимозаменяемость, однако. Законы физики никто не отменял.
Я тоже пошлялся немало, но такого еще не встречал. Протащился со своей сумкой до здания вокзала, прошел сквозь полупустой, а потому гулкий, как барабан, зал и вышел на привокзальную площадь. И сразу попал на набережную!
От Киевского вокзала до берега Москвы-реки, еще вон сколько идти нужно, через всю площадь «Европы». Метров триста или около. А тут, она - «Амазонка» эта, в тридцати метрах, за парапетом. На площади, три машины такси ночуют и никого больше не видно. Направо и налево, дорога вдоль берега. Сзади – «Будьте осторожны, по первому пути подается маневровый электровоз. Будьте осторожны»… Зато, на том берегу, невидимой пока реки, забираясь куда-то вверх, роятся множество городских огней! Их, кажется гораздо больше, чем звезд в ночном августовском небе. Невольно подумал, что совсем неплохо было бы в такой декорации «Кольцо Нибелунга» Вагнера сбацать – такое, нечто холодно-торжественное…
А до рассвета еще, как минимум, часа три.
Не люблю приезжать куда-нибудь ночью. Не люблю встречать помятые, заспанные, а потому ничего не понимающие рожи. Не люблю… да много чего я еще не люблю.
Вот еще. Не люблю спать сидя. Но здесь уж ничего не поделаешь – предлагаемые обстоятельства таковы, что просто деваться некуда, придется в зале ожидания перекантоваться как-нибудь.
Постоял еще немного на ступеньках вокзала, и, бу-бу-бу про себя нечто, очень отдаленно напоминающее Вагнера, пошел в зал ожидания. Сел поудобнее, сумку поставил так, чтобы можно было на нее ноги положить. Двойная польза, ногам удобнее и никому не стоит даже пробовать спереть мое добро. Про реакцию… это я уже демонстрировал. Так что, никому не советую.
Конечно, народу в зале ожидания мало, можно было бы, и лечь на лавочку, так вот же, на тебе, получи фашист гранату – лавочка разделена переборками подлокотников. Сволочи, я думаю, специально так сделали, чтобы нельзя было лечь. Ну и хрен с вами, я могу и по-походному… три часа, не более. Команда – «Проснуться в семь. От-бой!».
Проснулся поздно. Глянул на часы – начало десятого. Прямо в лицо солнце лупит, народ у пригородных касс колготится, электрички одна за другой, по залу уборщица грязную швабру гоняет… Жизнь!
Я сам бы
Фружа - это цирк