же красивая?
– Даже слишком, – засыпая, тихо бормочет Панкратов. – Всё равно никуда она не денется, от меня не уйдёшь, всему своё время.
– И не держи ты руки за спиной, когда идёшь по улице, – вдруг, помолчав минуту, сердито произносит мать. – Ты же не под конвоем. Сколько раз тебе говорить надо.
Солнечный майский день. Тот же сарай за домом Панкратова, та же голубятня, от захвата с сеткой на ней осталось несколько сломанных реек. Панкратов возле сарая отрабатывает приёмы рукопашного боя. Бьёт, чаще ногами, по висящему на стене старому матрасу, на котором начерчена фигура человека. Боевая стойка, удары и имитация ударов у Панкратова совсем не похожи на элементы спортивных единоборств. То, что и как он делает, больше похоже на драку, в которой с его стороны – расчётливая демонстрация агрессии и жестокости. Видно, как Панкратов сосредоточенно настраивается на схватку и с какой-то буйной остервенелостью нападает на воображаемого противника. С очень низкой стойки он бьёт нарисованного человека по туловищу, в горло – кулаком, ладонью, сжатыми и растопыренными пальцами, пинает его по ногам, в пах, в живот, хватает противника как бы за плечи и резко в прыжке бьёт головой. В разной последовательности и в ошеломляющем темпе всё это действо повторяется несколько раз и заканчивается тем, что Панкратов срывает матрас со стены, перебрасывает через себя, высоко подпрыгивает и втаптывает его в землю.
Панкратов за своим письменным столом, закрывает и откладывает в сторону учебник истории СССР. Тут же ещё другие учебники, тетради. Панкратов встаёт из-за стола, выходит из комнаты, надевает кеды.
– На тренировку? – спрашивает мать.
– Как всегда, – говорит Панкратов. – Сегодня же суббота.
– А когда выпускные экзамены начинаются?
– На следующей неделе, – отвечает Панкратов и уходит.
Тёплый, светлый вечер. Старый, заросший, неухоженный сквер. На скамейке человек пять разновозрастных мужиков, не обращая внимания на прохожих, распивают спиртное, громко сквернословят, швыряют мусор в кусты.
– Привет, бичи позорные! – подойдя к пьяной компании, задиристо восклицает Панкратов. – Быстренько всё убрали за собой и сами убрались отсюда.
Самый здоровый из мужиков первым поддаётся на провокацию.
– Не понял, – в крайнем удивлении произносит он. – Чего тебе надо, щенок?
– Чтобы вы ушли, и чтобы рож ваших я здесь больше не видел, – спокойно отвечает Панкратов, но с явным желанием раздразнить противника.
– А если не уйдём? – спрашивает мужик.
– Да куда вы денетесь, козлы вонючие! – говорит Панкратов.
Такой дерзости и таких обидных слов этот самый здоровый мужик уже не выдерживает и без опаски, бесшабашно нападает на Панкратова. Панкратов сбивает его с ног одним ударом. Другие мужики тоже, гурьбой, с хмельным азартом, нападают на Панкратова. Один из них при этом успевает даже разбить пустую бутылку о край скамейки и вооружиться «розочкой». Но в результате стычка с Панкратовым заканчивается для них очень плохо. Издавая протяжные стоны и корчась от боли, все они валяются на земле, в том числе и тот, что с разбитой бутылкой в руке.
Панкратов возвращается с работы домой.
– Как же всё-таки хорошо, что не надо больше в школу ходить, – говорит он с порога матери. – Хоть поесть и поспать спокойно можно.
Панкратов допивает чай, мать подсаживается к нему и передаёт заказное письмо из института и повестку из военкомата.
– Извини, сама расписалась в получении, – говорит мать. – Вдруг что-то важное в этом письме. И военкомат всё равно не отвяжется.
На повестку Панкратов не смотрит, а сразу распечатывает толстый почтовый конверт. В конверте его документы, какие подают при поступлении в высшее учебное заведение, и сопроводительное письмо на официальном бланке Свердловского юридического института. Панкратов читает вслух: «Приёмная комиссия возвращает вам документы и сообщает, что согласно действующему законодательству, вы не вправе обучаться на очном отделении высшего учебного заведения, так как обязаны после окончания производственного технического училища отработать четыре года на соответствующем предприятии».
Такое неожиданное известие приводит Панкратова в крайнее возбуждение.
Он встаёт из-за стола и начинает нервно с ошарашенным видом ходить по квартире.
– Вот зачем ты заставила меня идти в эту ремеслуху, если такое правило есть! – сразу сорвавшись на крик, выговаривает он матери.
– Да откуда я знала об этом, – тоже в расстройстве и замешательстве отвечает мать.
– Так узнала бы вначале! – кричит Панкратов. – Нельзя было разве устроить меня куда-нибудь на самую примитивную работу, без каких-то там обязательств и отработок.
– Нельзя, потому что лет тебе тогда было мало и никуда не брали, даже разнорабочим.
– Тогда надо было в школе оставить, я же хорошо учился.
– Тоже нельзя было, – объясняет мать. – Забыл, что ли, как я заболела тогда, ноги отнялись. Хорошо, вылечили. А если бы нет, кто бы тебя кормил, в училище хоть стипендию платили. Потом, если честно, я боялась, что ты без профессии останешься. У нас тут шпана одна кругом, заманили бы тебя в свои дела и не доучился бы ты ни в какой школе, целых три года надо было тянуть. И мало ли что со мной могло случиться. Если бы отец ещё жив был.
– А что толку-то от такого отца, даже если бы он и был, – возражает Панкратов. – Вот драться меня научил, в карты мухлевать, топор метать, да на гитаре брякать, счастье какое. А зачем мне всё это! Был бы нормальным человеком, так сам жил бы ещё, и мы бы с тобой не прозябали среди этих сараев. И мне не пришлось бы после восьмого класса кувалдой махать. Закончил бы дальше, как все, дневную школу и не врал бы никому, что отец у меня когда-то чем-то заболел и умер.
– Погоди, сынок, – не соглашается мать. – Не можешь ты отца судить по всей строгости, не зная, как и почему он за решёткой оказался.
– А я и знать не хочу, я же вот не за решёткой.
– И, слава богу. Но не зарекайся, жизнь она всякие выкрутасы выделывает. А теперь помолчи и послушай, что я тебе скажу про отца. Он сам всю жизнь страдал, что у него судьба такая. Ему всего годик был, когда мать бросила его и уехала за границу, во Францию вроде. Она артисткой была. Обещала вернуться, но не вернулась. Это сразу после революции было, чёрте что тогда творилось. Отец тоже отказался от него, так как женат был на другой женщине. У неё свои дети были, и ни о каком ребёнке со стороны она даже слушать не захотела. И рос он никому не нужный у тётки, а фактически на улице, без ухода и воспитания. Никто им не занимался. Потом он лет в семь убежал от неё и стал беспризорником. Воровал, конечно, бродяжничал.
– Ну и что, – хмуро реагирует на рассказ матери Панкратов. – Ты-то зачем за него замуж пошла, пожалела, что ли?
– Любила я его. И поверь, было за что. Он очень интересным и одарённым человеком был. Читал много, пел замечательно. Это ты его помнишь в основном, когда он пьяным был. А поженились мы не сразу, тебе уже лет шесть было. И фамилия у нас с тобой другая была, моя, ты же знаешь это.
– Знаю, конечно, – подтверждает Панкратов. – А раньше почему не женились?
– Раньше он говорил, что ему нельзя семью заводить.
– А потом что изменилось?
– Потом он сказал, что ему надо другую жизнь начать. Думал, наверно, признает по всей форме жену с сыном, тогда семейное положение спасёт его от высшей меры. Да поздно всё это было. Он давно уже под особым надзором был. Короче, не получилась у отца твоего новая жизнь. В последний раз на свободе он особенно часто пил, проклиная и детство своё и тюрьмы, неделями пил, до умопомрачения. Ты же помнишь, творил, что попало.
– Ещё бы не помнить. Получается, рос я себе спокойно без отца, а потом ты мне его подарила. А ты у меня спросила, зачем он мне такой!
– И что бы ты ответил?
– Откуда я знаю.
– Вот и я не знала тогда, как правильно поступить. Отец сказал, надо, значит, надо. Попробовал бы ты ему возразить.
– Ладно, мама, что было, то было, – примирительным тоном говорит Панкратов. – Надо успокаиваться. Ничего уже исправить нельзя. Отцов не выбирают и обратно не рождаются. А за что хоть его расстреляли?
– Подробности я не знаю, – отвечает мать. – Приехал какой-то мужик из Одессы, переночевал у нас тут, отец сразу уходить стал куда-то надолго, молчал, а дней через десять его забрали. Якобы за организацию каких-то криминальных разборок. Судили его одного закрытым областным судом в особом составе. Никакие адвокаты ничего сделать не смогли, всё решено было заранее. Свидание мне с мужем не дали. Поэтому не знаю, сынок, правда, не знаю.
– Не хочешь рассказывать, и не надо, – садясь за стол напротив матери, говорит Панкратов. – Если ты считаешь, что мне лучше не знать этого, то пусть так и будет. Тем более, что это не имеет уже никакого значения. Нет его больше и точка. Но всё равно не могу понять, что за любовь такая и где ты его нашла?
– Там и нашла, где он сам был, – тяжело вздохнув, отвечает мать. – Война началась, дед на фронт ушёл. Мне шестнадцать, а трём сестрёнкам и двум братьям и того меньше, ни поесть, ни надеть нечего. Я и взяла как-то на работе в детдоме рваные чулочки для них. Чулки эти выбросить собирались. Не учла, что время военное и брать без спроса ничего нельзя было. Но я ж сама девчонка ещё, а завхозиха всё равно донесла, куда надо. Меня арестовали и сразу в общий лагерь под конвоем отвезли. Зоны там разные были, мужская и женская. Жили отдельно, а работали вместе. Приставать ко мне с первого дня стали. Короче, пропала бы я, если бы твой отец не увидел меня случайно. Я ему очень понравилась. Вот он и распорядился, чтобы меня не трогали. Даже сами охранники следили, чтобы никто ко мне не прикасался. И в работе мне помогали, поднести там что-нибудь тяжёлое. Конфеты мне передавали и даже сгущёнку откуда-то брали. Один раз ему отказали в свидании со мной, так в отместку по его приказу ни один барак на работу не вышел. Его очень все боялись. Правда, пока он жив был. Помнишь, как у тебя всех голубей разворовали, когда его не стало. Ну а потом, в конце войны, меня освободили, тоже не без его участия, и мы виделись с ним то на свиданиях, на одном из которых, кстати, ты и был зачат, то между сроками. А сроков этих по приговорам у него было больше, чем ему лет. Дома он бывал по два-три месяца всего. Последний раз только почти полгода. Друзей у него по всей стране хватало, статус такой. Он ведь и мать свою сбежавшую нашёл. До того ещё, когда за ним постоянный надзор установили.
– И как это, интересно?
– А она после войны приезжала в Москву с гастролями. Он выследил её и хотел отомстить за то, что она не вернулась за ним и обрекла его на такую жизнь. Рассказывал, как шёл за ней от театра по улице, дышал ей в спину и финку в руке сжимал, которую специально для этого изготовил. А ударить не смог. Не потому, что она шла с каким-то сопровождающим в военной форме, а потому, что за руку держала мальчика лет десяти. Так она и не узнала, что старший сын чуть не зарезал её. А мальчик тот, выходит, родной дядя твой по этой самой французской бабушке. Может быть, и она жива ещё.
– Всё, мамочка, извини, – произносит Панкратов. – Зря я так разошёлся, наорал на тебя. Но ты меня
