тебя виды имеет?
– Впервые слышу, – отвечает Панкратов.
– Так и знал, – говорит секретарь. – Такая вот у них манера кадры себе подбирать. Мнение самого человека их не волнует. И со мной не посоветовались. В общем, забирают тебя от нас. Вопрос решённый. Жаль, конечно, мы тут все к тебе очень привыкли. На моей памяти таких комсомольских секретарей у нас не было. За три года ты столько полезного для фабрики сделал.
– Да ладно вам, Фёдор Трофимович, не выдумывайте, – искренне возражает Панкратов. – Ничего выдающегося я не совершил.
– Кончай скромничать. Порядок во всём навёл, девчонки заработали лучше, получать стали больше, многие учиться пошли, самодеятельность возродилась, свой театр вон создали, спорт на подъёме, стадион отремонтировали, в общежитии выпивки прекратились. Естественно, как такого работника к себе не забрать. Они же всё знают, Александр. Ещё говорят, что это большая честь для нашего предприятия, что тебя сразу в горком пригласили. Но, чтобы оформиться туда без проблем, поступила команда срочно кандидатом в КПСС тебя принять, пока ты проходишь как рабочий. По рабочим нет лимита на приём в партию, понял?
– Понял, – отвечает Панкратов. – А что для этого нужно?
Секретарь парткома подсовывает Панкратову чистые листы бумаги.
– Пиши заявление и автобиографию. А рекомендации мы с директором тебе дадим.
Глава 5.
Середина семидесятых
Московский горком ВЛКСМ. Кабинет того самого ответственного работника, что вручал Панкратову вымпел.
– Я, как завотделом, обязан заботиться о своих сотрудниках, – говорит хозяин кабинета сидящему напротив него Панкратову. – Надо не только вкалывать, отдыхать тоже надо. Сколько ты у нас уже работаешь, Саша?
– Почти год уже, – отвечает Панкратов.
– И зарекомендовал ты себя, надо признать, с самой положительной стороны. Поэтому в качестве поощрения мы предлагаем тебе в счёт отпуска, разумеется, съездить во Францию по линии молодёжного туризма. Группу уже набрали, но есть ещё одна путёвка. Для своих берегли. Через неделю выезд, так что срочно оформляй документы.
– Спасибо, – благодарит Панкратов своего начальника и уходит.
Панкратов в горкоме комсомола, сидит за своим столом в большом помещении, где работают ещё несколько сотрудников. Панкратов заполняет анкету выезжающего за границу. В графе, где требуется указать сведения об отце, он кратко записывает, умер. Закончив с бумагами, Панкратов звонит Маевскому и радостно сообщает:
– Привет, Веня, я это. Через неделю во Францию еду. Представляешь, я в Париже! Кроме того, разузнаю там, может быть, кое о ком.
Несколько дней спустя новая встреча в горкоме ВЛКСМ. В кабинете те же – заведующий отделом комсомольских организаций и Панкратов.
– Вот что я должен сказать тебе, Александр Сергеевич, – с озабоченным видом, не глядя на подчинённого, говорит завотделом. – Тебя в горком партии вызывают.
– Зачем и к кому конкретно? – спрашивает Панкратов.
– Зачем не знаю, – уклончиво отвечает завотделом. – А явиться ты должен сегодня в четыре на заседание бюро партийной организации горкома. Такое вот оттуда распоряжение поступило. А тебе не хуже меня известно, что мы всё должны делать в соответствии с их решениями.
Московский горком КПСС. Идёт заседание бюро партийной организации горкома. Просторное помещение с большим портретом Ленина, за длинным столом в один ряд сидят семь человек. Перед столом стоит Панкратов. Выступает мужчина в очках, сидящий посередине, секретарь партийной организации, ответственный работник горкома партии:
– Предоставив недостоверные сведения о своём отце, товарищ Панкратов опозорил перед соответствующими службами ЦК и КГБ наши партийные и комсомольские организации, а также аппараты обоих московских горкомов. При подаче заявления о приёме кандидатом в члены КПСС и при заполнении анкеты выезжающего за рубеж товарищ Панкратов не признался, что отец его не просто умер, а как особо опасный рецидивист приговорён к расстрелу. Товарищ Панкратов в автобиографии обязан был дословно указать, что его отец расстрелян, как и в анкете, при проверке которой и был выявлен этот гнусный обман. Ваш проступок, товарищ Панкратов, мы уже тут на бюро партийной организации предварительно обсудили и вынесли единогласное решение. В связи с обманом партии, а также в связи с тем, что органами госбезопасности выезд за границу вам запрещён, в приёме в партию из кандидатов в члены вам отказать, из горкома комсомола уволить.
– Извините меня, – с обескураженным видом и с трудом подбирая слова, начинает объяснять Панкратов. – Но, если всё это из-за отца, то я ведь его почти не помню. Мне было всего двенадцать лет или чуть больше, когда отца последний раз арестовали. А до этого я его вообще не знал. По рассказам матери он появлялся на месяц-другой и снова исчезал. За что отца расстреляли и когда точно, я тоже не знаю. Знаю только, что матери выдали свидетельство о его смерти, в котором ничего о расстреле не сказано. Там просто записано, что он умер, и всё.
По лицам и позам членов бюро видно, что взволнованные объяснения Панкратова на них никак не действуют и не вызывают никакого интереса или сочувствия.
– Мне что, повторить тебе решение бюро? – жёстко, перейдя вдруг на «ты», спрашивает председательствующий. – Ты радуйся тому, что у тебя такой защитник нашёлся, товарищ Маевский, по просьбе которого мы и решили уволить тебя вроде как по собственному желанию и не сообщать об этом в институт. Какой ты будущий юрист, если врёшь!
– А что я соврал? – искренне удивляется Панкратов. – Со слов матери мне известно, что отец умер, а больше я не обязан ничего знать. Кому надлежит знать об этом, тот пусть и знает. О каком-то расстреле я тоже узнал только от матери, которая и сама могла точно ничего не знать. Официально же мне никто ничего о моём отце не сообщал, и никакими достоверными сведениями о нём я не располагаю. Формально для меня он умер. Я был ребёнком, мне сказали, что он умер, я так и считаю всю жизнь. Не понимаю, почему я сам должен открыто, да ещё в письменной форме, распространяться о том, что мой отец не просто умер, а точно расстрелян. Мне что, кто-то вручал приговоры или акты какие-то об этом под расписку. А если он не расстрелян, откуда я знаю. Так в чём вы меня обвиняете и при чём здесь КГБ?
– Мы что тебе всё объяснять должны? – не скрывая раздражения, спрашивает ведущий заседание.
– А почему я должен из горкома уйти, разве я плохо работаю? – не унимается Панкратов, но в голосе его уже не чувствуется растерянности, а скорее уверенность в своей правоте и негодование. – И почему с оружием в армии за границей мне служить доверили, а поехать в другую страну мирным туристом не доверяют? А если бы я не согласился поехать во Францию, то всё было бы в порядке? И вообще, в чём собственно проблема, в чём меня подозревают, я ведь весь на виду?
Заметно, что эти вопросы и непочтительное упрямство Панкратова только ещё больше разозлили партийных работников.
– Хватит притворяться, будто ты не знаешь, что отец у тебя матёрый уголовный элемент, вор в законе! – срывается на крик один из участников заседания.
– И что, именно так, вор в законе, мне и надо было написать в документах для всеобщего обозрения? – тоже заметно повысив голос, спрашивает Панкратов.
Вместо ответа председательствующий указывает Панкратову на дверь.
– Свободен! – резко говорит он. – Ты ещё издеваться тут будешь над нами, голос тут будешь повышать. Можешь катиться отсюда на все четыре стороны и больше в партийные и советские органы не суйся.
Но Панкратов не уходит и продолжает упорно демонстрировать своё возмущение и категорическое несогласие с таким отношением к себе.
– А как же положение о том, что у нас сын за отца не отвечает?
– Об этом ты своей матери расскажи, – властным тоном советует Панкратову единственная присутствующая на заседании женщина.
После таких слов Панкратов молча поворачивается к выходу и удаляется.
Панкратов с дорожной сумкой на перроне Казанского вокзала. За спиной у него вагон поезда с табличкой «Урал. Свердловск-Москва». Как в день прибытия в Москву, он смотрит на всё сразу перед собой и тихо вслух произносит:
– Ладно, пока прощай. Но жди, я обязательно вернусь. Никто никуда от меня не денется.
Панкратов в Свердловске, в том же обшарпанном доме, в той же маленькой квартире, из окон которой видны те же тополя и те же сараи. Он сидит за столом, перед ним очень старая чёрного цвета с потёртыми кнопками пишущая машинка. Панкратов закладывает чистый лист бумаги и печатает по центру большими буквами слово – устав, а под ним буквами поменьше – союза ради свободы.
Другая квартира в Свердловске, в центре города, просторная, светлая, добротно обставленная. В квартире Панкратов и Таня – статная, холёная молодая женщина с тонкими чертами лица.
– Я очень рада, что ты меня нашёл, – говорит Таня, доставая из шкафчика бутылку вина и бокалы. – А тебя не узнать, ты очень изменился.
– В лучшую или в худшую сторону? – спрашивает Панкратов.
– Да ты всегда хорошо выглядел, – отвечает Таня. – А сейчас вообще обалденно. Роскошный мужик. Приодеть бы тебя ещё. Ну что, давай выпьем за встречу, открывай.
После первого выпитого бокала Таня приближается к Панкратову и предлагает:
– Давай поцелуемся, что ли.
Панкратов и Таня целуются, не сдерживая себя, страстно и долго.
– Между прочим, – с трудом выбравшись из объятий Панкратова, игриво предупреждает Таня, – муж сегодня может вернуться домой раньше. А тайное свидание должно быть оправданным. Пойдём в спальню.
Таня, с растрёпанными волосами, в лёгком халатике, и Панкратов прощаются у дверей в прихожей.
– Ну и медведь же ты, измял меня всю, – с одобрительными нотками в голосе произносит Таня. – Но я довольна и не протестую. Встречаться будем, когда захочешь и когда я смогу. Наверстаем упущенное. Согласен?
– Надо подумать, – отвечает Панкратов.
– Не ломайся, тебе это не идёт, – говорит Таня и перед тем, как закрыть за Панкратовым дверь, чмокает его в щёку. – Завтра обязательно позвони, и я скажу, где. Дома у меня больше нельзя. Я сама всё организую. Если не позвонишь, я обижусь.
Панкратов уходит. Выйдя из подъезда на улицу, он смачно сплёвывает, будто что-то горькое, приведшее к першащему послевкусию, побывало у него во рту, вытирает губы и вслух произносит:
– Да куда ты денешься.
Панкратов приходит домой.
– Мам! – зовёт он прямо с порога, снимая ботинки. Из кухни выходит мать Панкратова и внимательно смотрит на сына, который подаёт ей бутылку водки. – Я выпить хочу, разогрей там борща побольше.
– Хм, интересно, – произносит мать, принимая бутылку.
Панкратов на кухне достаёт гранёный стакан и садится тут же на табурет.
– Рюмку возьми, – советует мать и, продолжая с нескрываемым удивлением наблюдать за сыном, спрашивает. – В честь чего это, ты же совсем не пьёшь?
– В честь победы, – отвечает Панкратов. – Поэтому я и хочу, как
когда-то в одном месте, выпить именно из стакана. Тем более, что
он у нас тоже один.
– В каком ещё месте и какая победа? – спрашивает мать.
– Долго рассказывать, – отнекивается от
