порядке.
– Молодец! – говорит особист. – Насчёт тебя у нас никаких сомнений. В армии сверхсрочно не думаешь остаться?
– Никак нет, товарищ майор. После демобилизации в институт поступать буду.
– Правильно. Если надо будет, характеристику мы тебе дадим соответствующую. Так, майор? – обращается особист к Чебушенко. В знак согласия замполит кивает головой. – А пока у нас к тебе вот какое дело. Надо взять под защиту одного солдата с высшим образованием.
– Не солдата, а уникума, Саша, – с раздражением уточняет Чебушенко. – Маевского из второго взвода первой роты. Да ты его знаешь.
– Не знаю, но видел, – говорит Панкратов. – Толстомясый такой, над ним ещё смеются все?
– Он самый, – подтверждает замполит. – Одна морока с ним, честное слово. И ведь не комиссуешь его без законной причины.
– То есть другого выхода нет, – говорит особист. – Что можно сказать о нём, чтобы ты понял проблему. Вениамин Маевский, москвич, историк, из интеллигентной семьи, женат. К армейской жизни абсолютно не приспособлен, год в армии продержаться не может, ни одной воинской специальности не освоил, хотя человек он, видимо, неплохой. Но оружие ему доверить нельзя, технику тоже. В роте его постоянно обижают и даже издеваются над ним. Масло и сахар отбирают, а дома он наверняка привык сытно покушать. Ни с кем не дружит, последнее время постоянно в депрессии, заикаться стал. Так ему, видите ли, плохо у нас. Не дай бог руки на себя наложит. А допустить подобного или другого происшествия с ним нам никак нельзя. И мы очень надеемся, что под твоей защитой этот самый уникум, как говорит замполит, дослужит свой срок спокойно. И вернём мы его на гражданку живым и здоровым. Как ты к этому относишься?
– Положительно, – не раздумывая, отвечает Панкратов. – Если только это официальное задание.
– Именно задание или комсомольское поручение, – говорит Чебушенко. – Как тебе будет угодно. Но прошу тебя, Саша, в рамках дозволенного. Никого калечить не надо.
– И я прошу тебя, даже приказываю, силу не применяй, – строго говорит особист. – Мы полагаем, одного твоего авторитета будет достаточно. Просто выкажи своё расположение к Маевскому, пообщайся с ним и пусть все видят, что вы дружите, понял?
– Понял, товарищи майор, – улыбаясь, соглашается Панкратов. – Никто никуда не денется. Разрешите приступить к выполнению?
– Ты не шути, дело серьёзное, – говорит Чебушенко. – Чуть чего, сразу ко мне. Всё, можешь идти.
Панкратов уходит.
– Хороший парень, – замечает особист. – К нам бы его. Но всё равно проследи, как бы он не переусердствовал и дров лишних не наломал.
– Действительно, хороший, – подтверждает замполит. – Мы тут на днях анкетирование провели среди личного состава с вопросом, на кого из сослуживцев вы больше всего хотели бы походить. Так вот, девяносто процентов ответили, что на ефрейтора Панкратова.
В этот же день перед ужином Панкратов, прислонившись на улице к оградке возле казармы, наблюдает со стороны за Маевским, который стоит в середине шеренги взвода, выстроенного отдельно от всей роты.
– Вольно! – командует прапорщик. – Всем оставаться на месте, сейчас приду, возьму разнарядку на завтра.
Взвод предоставлен сам себе, и солдаты находят забаву – начинают весело толкать Маевского от одного к другому и давать ему подзатыльники. Причём делают это совместно самые щуплые и низкорослые солдаты. Маевский, поджав руки к груди, не сопротивляется, а только просит:
– Прекратите немедленно, как вам не стыдно!
Жалкий вид и явно неподходящие в такой ситуации слова ни у кого не вызывают сочувствия, а только ещё больше раззадоривают солдат.
Панкратов подходит к оставшемуся без присмотра взводу, легко отпихивает самых активных участников унижения сослуживца, берёт Маевского за руку, отводит его чуть в сторону и громко, чтобы все слышали, спрашивает:
– Объясни-ка мне, земеля, почему ты никому из этих баранов, как говорит замполит, по рогам дать не можешь?
– Никогда людей не бил и бить не буду, – заикаясь, отвечает Маевский.
Все откровенно хохочут над таким ответом.
– Тогда я за тебя это буду делать, – ещё громче произносит Панкратов. – У нас гвардейская часть или стадо диких животных. Кто ещё хоть раз его тронет, будет иметь дело со мной. А я рога быстро обломаю. Все слышали? – И Панкратов, заложив руки за спину, медленно проходит мимо собравшихся вдруг снова в строй солдат.
Угроза подействовала. Издевательства и даже просто насмешки в отношении Маевского прекратились.
Панкратов и Маевский сидят на скамейке возле футбольного поля и разговаривают.
– Демобилизуюсь и сразу в аспирантуру, – говорит Маевский. – Если не поступлю, то снова пойду на преподавательскую работу. До армии я ассистентом на кафедре истории работал. А у тебя какие планы?
– Да какие у меня планы, Веня, – отвечает Панкратов. – До дембеля ещё почти год. Ну а потом в юридический поступать буду, как и хотел. Только теперь уже на заочное отделение. Работать надо и матери ещё помогать.
– А ты приезжай к нам в Москву, – приглашает Маевский. – Столица всё-таки. Там и учиться поступишь и работу найдёшь. Отец пишет, его в горком партии перевели. Поможет, если что, я попрошу. Отец у меня хороший. Кстати, мог бы от армии меня отмазать, но не стал. Вот такой он у нас с матерью сознательный коммунист.
Глава 4.
Начало семидесятых
Панкратов в военной форме с дембельским чемоданом в Москве, на Красной площади. Смотрит на всё вокруг и тихо вслух как бы обращается к городу:
– Ну, вот мы и встретились. От меня не скроешься.
Этим же днём Панкратов у Маевских дома. Дверь в квартиру ему открыл сам Маевский. За его спиной стоит и приветливо улыбается миловидная девушка.
Панкратов и Маевский обнимаются.
– Познакомься, Саша, это Люда, моя жена, – искренне радуясь встрече, говорит Маевский. – В это время из комнаты в коридор выходит высокий мужчина в очках. Маевский представляет его. – А это мой отец, Геннадий Георгиевич.
– Проходи, дорогой, мы тебя давно ждём, – говорит отец Маевского и жмёт Панкратову руку. – С утра, как ты позвонил из аэропорта, очень ждём. Жена вон, Диана Аркадьевна, даже торт свой фирменный испекла.
– Да я в центре побывал, – оправдывается Панкратов. – На Красной площади был, по улице Горького прошёл.
Из кухни выходит мать Маевского, в фартуке, с полотенцем в руках, и говорит:
– Наконец-то, прибыл. Дай-ка я на тебя погляжу. Ну точно, как на плакатах солдат изображают. Давай, раздевайся и за стол. Пойдём, я тебе покажу, где умыться, – говорит она и провожает Панкратова в ванную комнату. – Спасибо тебе за Венечку, он нам всё про вашу дружбу в армии рассказал. Он ведь у нас совсем за себя постоять не может. Пока он служил, мы тут с Людочкой извелись совсем.
В комнате, похожей на кабинет, Геннадий Георгиевич с сыном и Панкратов.
– Я тоже советую тебе переехать в Москву, – говорит Панкратову отец Маевского. – И поступить во всесоюзный юридический заочный институт. А с пропиской и работой я помогу.
– Может, действительно, Саша, лучше тебе заочно учиться, как ты и хотел, – добавляет Маевский. – Никакого распределения, а диплом такой же. С третьего курса по специальности уже сможешь работать. Либо в народном хозяйстве, либо в органах.
– Это мы посмотрим ещё, где, – говорит Геннадий Георгиевич. – Пока ты, Александр, получай там у себя дома паспорт и решай, что делать. Надумаешь, снимайся отовсюду с учёта и приезжай.
Панкратов с тем же чемоданом, но уже в гражданском костюме, у подъезда своего дома в Свердловске прощается с матерью.
– Всё, мама. На вокзал не надо ехать, сам доберусь.
Мать обнимает и целует Панкратова.
– Береги себя, сынок, – говорит она, вытирая слёзы. – А, может, ещё передумаешь? Если просто хочется в Москве побывать, съезди, погуляй и возвращайся. Я тебя так ждала, скучала. Я ведь одна тут. Думала, приедешь, семьёй обзаведёшься, внуков понянчу. Оставайся, ну кому ты там нужен. Да ещё характер у тебя такой неуживчивый, обязательно во что-нибудь встрянешь или разругаешься с кем-нибудь в пух и прах.
Панкратов тоже обнимает мать и успокаивает её:
– Я же говорю тебе, хорошие они люди. Обещали во всём помочь. Но не это главное. Запомни раз и навсегда, ничего страшного с твоим сыном никогда и нигде не произойдёт. Я у тебя умный и сильный, всё вытерплю, вывернусь из любой ситуации и умру очень стареньким своей смертью. Ну чего ты, на самом деле, чувствительная такая стала. Встречала, тоже плакала.
– Да, плакала, – подтверждает мать. – От радости, что ты никого там, в Германии, не прибил.
– Опять ты об этом, – качает головой Панкратов. – Не прибил же. А сейчас чего плачешь? Перестань, мама. Я знаю, что тебе плохо одной. Я тебя тоже очень люблю и тоже скучаю по тебе. Повторяю, при первой же возможности заберу тебя к себе. Всё, я пошёл.
Панкратов уходит. Отойдя немного от дома, он оглядывается на свою мать, так и стоящую у подъезда с платочком в руках, на свой старый сарай, на свою почерневшую от времени полусгнившую голубятню.
В квартире Маевских Геннадий Георгиевич и Панкратов.
– Так, Александр, – говорит Геннадий Георгиевич. – В институт ты поступил, мы тебя уже с этим поздравили. А теперь о работе, какую я тебе подыскал и предлагаю. Освобождённым секретарём комитета комсомола швейной фабрики, одной из самых крупных в Москве. Правда, не на правах райкома, оформят тебя пока электриком. Но это временно. Там считают, что вожаком у девушек обязательно должен быть парень, желательно помоложе, чтобы подольше поработал на этой должности. С руководством я уже согласовал твою кандидатуру. Ты ведь не из актива района, и они о тебе ничего не знают. Жить будешь в общежитии фабрики со всеми удобствами. Так, что условия для учёбы и для всего остального будут. Ну, как?
– Спасибо, Геннадий Георгиевич, – соглашается Панкратов. – Я, конечно, принимаю предложение. Но справлюсь ли?
– Справишься, не боги горшки обжигают. Говорить ты умеешь, а это в нашем деле уже много значит. Конфликты или казусы какие возникнут, обращайся. Приезжай прямо сюда, к нам домой.
Общежитие швейной фабрики. У Панкратова отдельное помещение в виде однокомнатной квартиры. Напротив кровати стеллажи с книгами, тумбочка с телевизором, сбоку письменный стол, рядом увесистые гантели. В комнате очень чисто и прибрано.
Один из цехов швейной фабрики, шум станков, за станками в основном девушки. Панкратов, в добротном костюме, с аккуратно завязанным галстуком, подходит к некоторым из них и о чём-то весело разговаривает, показывает какие-то бумаги, смеётся. Другие девчонки, не отрываясь от работы, с интересом наблюдают за ним.
Собрание в Доме культуры швейной фабрики. На сцене за столом президиума несколько человек.
– А теперь, товарищи, позвольте перейти к радостному событию, – торжественно объявляет парторг, ведущий собрание, пожилой мужчина пенсионного возраста с пышной седой шевелюрой. – За создание сквозных комсомольских бригад и достижения в социалистическом соревновании комсомольская организация нашей фабрики награждается вымпелом Центрального комитета ВЛКСМ.
Раздаются громкие аплодисменты.
На сцену из первых
