время оккупации я не видел и не слышал. До оккупации города немцы разбрасывали листовки с самолёта. Я читал их: немцы предлагали нашим солдатам сдаваться в плен. В них было написано: «Штыки в землю! Прочти и передай товарищу!» — и нарисована свастика, от которой убегают наши солдаты.
Вторая история произошла дома. У нас в большой комнате жили немцы. Немецкий офицер сидел около печки и сжигал топографические карты. Я был рядом и попытался из кипы карт вытащить одну, чтобы просто посмотреть: раньше я их не видел. Теперь я понимаю, что на ней была нанесена оперативная обстановка — карта была разрисована цветными карандашами. Немец посмотрел на меня со злостью и подозрительно, и я тут же получил от него по шее.
И ещё одна история. В большой комнате ночевали венгры. Когда они ушли, я заглянул в комнату и на подоконнике увидел, как сейчас бы сказали, «растяжку». У окна висели часы-ходики с гирьками и цепочкой. На краю подоконника стояла ручная венгерская граната: чека была выдернута, но не до конца, а граната обмотана часовой цепочкой. Расчёт был простой: ходики потянут цепочку, та опрокинет гранату с подоконника на пол — и взрыв в комнате обеспечен. Если бы кто-то из нас потянул цепочку, он, конечно, погиб бы. Я, придавив взрыватель и чеку пальцем, размотал цепочку, вышел в огород и бросил гранату как можно дальше от дома. Бросать гранаты меня научили старшие ребята, а мне тогда было всего 13 лет.
В середине зимы наши войска стали оттеснять немцев за Белгород, в сторону Харькова. Немцы готовились к отступлению, но сопротивлялись. На крыше детского дома (он был двухэтажный) сняли несколько листов железа и посадили там наблюдателя с биноклем, а несколько больших орудий поставили во дворе детского дома и в саду. Во время стрельбы тётя прятала нас с сестрой в погребе: она боялась, что наши наблюдатели могут засечь точку, откуда ведётся стрельба из орудий, и наш дом может попасть под обстрел.
Оккупация нашего городка длилась более двухсот дней. Никаких упорных боёв за город или в самом городе я не помню. Наши войска освободили город 7 февраля 1943 года. На улице Дорошенко я увидел красноармейца в шапке-ушанке со звёздочкой, белом полушубке, валенках, с автоматом ППШ на груди. Я побежал домой сообщить, что пришла Красная Армия. Наконец-то немцы и венгры ушли!
Ребята ходили по улицам в поисках оружия, собирали патроны, гранаты. Я где-то подобрал трёхлинейку — она была с патронами. Вскоре опробовал её на окнах детского дома: стрелял из своего сарая по целым окнам, зная, что там никого нет. Прятал винтовку в сарае в соломе, а патроны — в другом месте. На выстрелы дома никто не обращал внимания, потому что стрельба звучала то там, то здесь. Бабушка случайно нашла мой тайник. Винтовку и цинковый ящик с патронами она отдала солдатам.
Весной, в овраге недалеко от больницы, поставили несколько машин, накрытых маскировочной сеткой. Это были радиостанции. Однажды днём я с ребятами собирал в овраге сухие ветки, чтобы обменять их у солдат на батареи. Внезапно в небе появились два немецких самолёта. Они летели низко и, наверное, хотели уничтожить радиостанции. Мы испугались и попадали кто куда. Бомбы упали в районе больницы, а самолёты тут же улетели в сторону Белгорода. Никто открыть огонь по ним не успел, хотя в саду детского дома в траншеях стояли грузовые машины, в кузове которых были счетверённые установки зенитных пулемётов.
Когда мы пришли в себя, я увидел страшную картину — она до сих пор стоит в моих глазах. Со стороны больницы шла женщина, вся в крови, жутко кричала и несла на руках всё, что осталось от девочки…
Летом 1943 года из воинской части пришло извещение о том, что мой отец пропал без вести. Хорошо помню вид извещения: оно было отпечатано под копирку на пишущей машинке, с угловым штампом полевой почты, а фамилия, имя и отчество отца написаны чёрными чернилами от руки.
Мой отец погиб самой худшей из всех смертей, которая зовётся безвестной. Ему было всего 39 лет…
На этом рассказ моего прадеда прервался…
