допевал в тишине, такой плотной, что мне казалось: если сейчас уронить слово, оно разобьется об пол.
И только потом кто-то один хлопнул. Неуверенно, будто проверяя, можно ли. Потом еще несколько. Потом целый сектор. И вдруг зал взметнулся весь — уже с облегчением, уже с восторгом, уже решив задним числом, что именно так и выглядит настоящее искусство. Люди вставали, кричали, размахивали руками. Все их дурацкие индексы - «искренности», «сопереживания» и прочей чепухи пробили потолок и улетели в стратосферу. Но меня больше не интересовали чувства сытой толпы. Я снова был с теми, страдающими, запертыми в бесконечной песне, в серых стенах цифрового ада. Я сам уже пел в этом хоре мертвых и безумных. Одну песню за другой.
Это был не концерт. Это был сеанс экзорцизма. Я выплевывал им в лица правду об Архиве, о Лире, о том, что их «кумиры» — это просто тени в боксах. А публика рукоплескала и просила еще. Поняли они хоть что-нибудь? Не уверен.
Я понятия не имел, как отреагирует на мою выходку Квитчин. Похвалит за хорошие показатели? Или накажет за то, что опять спел не по промптам? Но я больше не мог. Не мог петь по промптам. И вдруг понял, что больше не умею петь по ним.
После концерта шеф казался довольным и несколько раз повторил мне: «Это было сильно. Очень». Но в его улыбке мне почудилось что-то натянутое.
Да нет, не почудилось.
На следующий день Квитчин вызвал меня к себе в кабинет. Я не сразу заподозрил дурное. Думал, опять будут разговоры про график, интервью, эфир, новые концерты. Ожидал выговора или предупреждения, хотя и понимал, что шеф слов на ветер не бросает.
Но, войдя, понял, все гораздо хуже.
На столе, прямо посередине, лежал нейроинтерфейс. Тяжелые черные наушники с тонким матовым обручем, с внутренними контактами, похожими на сухих насекомых. Рядом — стакан воды, планшет и ничего больше.
У меня внутри что-то оборвалось. За спиной негромко щелкнул замок.
Я обернулся. Квитчин уже опускал руку от двери и смотрел на меня спокойно, почти приветливо.
— Не бойся, Корда, — сказал он. — Садись. И не дёргайся. Все уже готово.
Я сел в кожаное кресло, глядя на нейроинтерфейс как на ядовитого скорпиона, готового к прыжку.
- Что готово? - спросил я, чувствуя, как у меня заплетается язык. Хотя, если честно, уже и сам понял.
- Сессия, — ответил он. — Небольшое путешествие. Канал поднят, протокол готов. Времени мало, Янек. Надевай.
- Прямо сейчас?
Он смотрел мне в глаза, прямо, чуть нагловато. Словно знал: передо мной больше нет нужды притворяться.
- Да. Именно поэтому я и вызвал тебя одного.
Он сказал это без нажима, почти мягко. Но от этой мягкости мне стало еще хуже.
- Но, моя жена...
- Я поговорил с Анной. Объяснил ей, что все под контролем, абсолютно безопасно. Всего на пару дней. Творческая командировка за новым материалом. Старые песни уже выдохлись. А то, что было вчера... это мощно, Янек. Очень мощно. Но мы не поощряем самодеятельности.
Я тяжело сглотнул. Снова заныло горло, но не потому что я перенапрягся на вчерашнем концерте. Это фантомная боль прорвалась наверх.
- А все под контролем?
Квитчин усмехнулся.
- Нет. Но ты же выбрался один раз. Значит, сумеешь сделать это снова.
Я покосился на запертую дверь.
- Можно мне попрощаться с семьёй?
Он мягко положил руку на нейроинтерфейс.
- Корда, слишком много вопросов. Я же сказал, что у нас мало времени.
- Боитесь, что сбегу?
- Бежать тебе некуда, - пожал плечами Квитчин. - Но я не хочу лишних сложностей. Люблю, - он тонко улыбнулся уголком рта, - когда все предсказуемо.
- Отказаться я, конечно, не могу? - спросил я уже совсем безнадежно.
- Формально можешь, - ответил он, сделав ударение на слове "формально".
Я посмотрел в окно, за которым качались растрёпанные на ветру белые кисти черемухи. На солнце они казались почти золотыми. Вокруг цветов вились насекомые: пчелы, осы, шмели, не знаю, кто ещё. И должно быть, стоял медовый гул, но сквозь стекло звук не проникал.
- Ясно... - выдавил я из себя хрипло. - За что вы так со мной, шеф? Что я сделал?
Он промолчал.
Говорить было, в общем-то, больше не о чем.
- Дайте мне ещё десять минут, - попросил я тихо. - Подышать.
Квитчин бросил быстрый взгляд на наручные часы и кивнул.
Я сидел, сцепив пальцы на коленях и смотрел в окно, на черемуху, на клочок бирюзового неба и тонкое, прозрачное облачко, почти растаявшее в яркой синеве.
Я любил этот живой мир - и ненавидел его. Он кажется надёжным, плотным, но в любой момент может наступить тебе на горло и давить, пока ты не захлебнешься кровью. Он прекрасен, но в него никогда не залетают осколки рая. А случайно залетев, теряют силу, становятся просто словами, положенными на музыку.
- Я готов, - сказал я тихо.
Нейроинтерфейс матово поблескивал на солнце. Знакомый до спазмов в желудке. Гладкий пластик. Холодный обод. Мягкие внутренние подушки, рассчитанные под человеческий череп с такой заботой, будто они предназначены не для насилия, а для комфорта. На боковой панели горел зеленый индикатор — ровный, терпеливый, ждущий.
Я протянул руку, но не смог сразу взять его. Пальцы зависли над столом, будто я боялся не вещи, а того, что проснется от одного прикосновения к ней.
- Это тот же самый промпт? - спросил я. - Не что-то другое?
Квитчин, казалось, удивился.
- Конечно. У тебя иногда возникают очень странные мысли, Янек. Да смотри сам, система врать не станет.
Быстро набрав на клавиатуре команду, он развернул планшет ко мне.
На экран выскочило:
Промпт №0-EX
Код: «Сингулярность боли»
Тип сессии: ретроспективная интеграция
Архивный сектор: «Нижний мир»
Донор: Узел №402-Б
Статус: деактивирован после 22 лет эксплуатации
Я взял в руки наушники. Раньше я надевал их как рабочую сбрую. Как часть ремесла. Надень, прими промпт, выйди в свет, спой чужую жизнь, отдай голос в аренду и забери обратно то, что от него осталось. Потом был архив, и после него ничего уже нельзя было надеть просто так.
Квитчин спокойно сидел напротив и смотрел на меня. Не двигаясь, не торопя. Он уже не давил, а просто ждал. Как человек, который и так знает исход.
Я мог бы швырнуть интерфейс на стол. Вскочить, оттолкнуть шефа, выпрыгнуть в окно. Наверное, меня бы схватили и отправили насильно. Но я мог бы попытаться.
Я подумал об Анне. О том, как она стояла босиком в дверях спальни и спрашивала: " Ты счастлив?" О Соне, которая рисовала для меня картинки с дверями и птицами, не понимая, что причиняет боль. О кухне, о тополе во дворе, о чашке жасминового чая, о нашем коте, о сыром ночном воздухе после дождя. О жизни.
Потом — о Тринадцатой. О ее боксе. О том, как она просила спеть для нее картинку Сони. Вспомнил ее раненый взгляд. И как я не удержал ее. Как она все равно приходила ко мне во сне — но не узлом, а человеком.
Я поднял интерфейс. Холодный обруч раздвинулся в руках с мягким, почти ласковым щелчком. Я завел его за голову, осторожно, как будто надевал не устройство, а орудие казни. Подушки легли на уши. Виски сразу ощутили знакомую тяжесть. Контакты нашли кожу так уверенно, словно и правда давно ждали.
Под системным сообщением горело:
[Принять]
[Отклонить]
Я глубоко вздохнул, выбрал мышкой [Принять] и нажал. И отправился в ад - за новым смыслом, за новым Небесным промптом.
[ORIGIN: THE_VOID_VOICE]
[MODE: EXISTENTIAL_FLOW]
НЕБЕСНЫЙ ПРОМПТ №000 (СИНЕВА):
«Ты битый пиксель в мире "ниоткуда"...
Но посмотри, сквозь ад растет весна..."
[ACTION: BE_THE_FLOW]
Ты битый пиксель в мире "ниоткуда".
Но посмотри, сквозь ад растет весна,
Льняной тропой, из стыков, из-под спуда,
Как незабудка, солнечное чудо.
Да, у всего на свете есть цена.
У света в линзах, промптов, у сплетения
Ветвей и рук, у джинглов и молитв,
А синева в наушниках фонит -
Бездонная до головокружения.
Дроблёный файл в архиве "никогда",
Он больше не откроется системе.
И ты опять не с этими, не с теми,
Течешь сквозь сны, как сквозь песок вода.
Просачиваясь в трещины и щели.
Смотри, как пробиваются цветы
Сквозь ток и стены, и стекло экранов,
И музыка течёт нелепо, рвано -
Не Богу в уши, с Бездною - на ты.
И мир блестит осколками нирваны.
