голос сочился ядом и восторгом одновременно. — “Error: Любовь”? Это гениально! Маркетологи в восторге, Янек! Этот синий спектр, который ты сейчас генерируешь... это просто секс! Пой, Корда! Дай нам больше этой возвышенной хрени!
Но я не слушал его. Я чувствовал, как ярко разгорается под моими пальцами маленькая незабудка и от ее синевы трескается стекло монитора. Как из его черной глубины прорастает что-то живое. Я пел небо, цветущее у меня в руках, и уже не обращал внимания на системное сообщение, истерично вопящее с экрана:
[MAINTENANCE_LOG: СТРУКТУРНАЯ НЕСТАБИЛЬНОСТЬ]
[OBJECT_STATUS: РАСПАД_ГЕОМЕТРИИ_64%]
ПРОМПТ:
//... ВНИМАНИЕ... // ...обнаружена критическая потеря плотности... // ...зафиксирован «синий» шум в левом предсердии... // ...пожалуйста, начните генерацию звуковых волн для удержания формы... // ...ОШИБКА 404: ПАМЯТЬ_О_ЦВЕТАХ... // ИСПОЛНИТЬ В ЖАНРЕ: ПРИНУДИТЕЛЬНАЯ_СБОРКА // РЕЗОНАНС: БИРЮЗОВЫЙ_КЛЕЙ //
Но, не обращая внимания на цифровых бесов, я пел синеву. От нее вибрировал экран монитора, и по боксу волнами расходился свежий, почти утренний свет. Квитчин визжал в наушниках, система грозила потерей плотности, а я уже не слышал ни того, ни другого.
И вдруг почувствовал: в коридоре что-то изменилось.
Нет, там не стало тише. В узком пространстве по-прежнему метались чужие джинглы, сипели узлы, скребся под потолком какой-то рекламный хор. Но из этого шума как будто исчезла Тринадцатая.
Я замер с незабудкой у губ.
Только что ее голос еще держался в общем фоне — усталый, серый, узнаваемый. Я слишком долго ходил к ней, слишком хорошо знал, как звучит ее присутствие: чуть хрипловатый свет, будто в помехе застряла живая жилка. А теперь эта жилка пропала. Песня из ее бокса еще текла, но самой Тринадцатой в ней почти не осталось.
У меня похолодели руки. Я вскочил, едва не опрокинув кресло. Незабудка выскользнула из пальцев, но я успел поймать ее на лету и сжал в кулаке. Тени шарахнулись по стенам, Квитчин в ушах требовал “вернуть формат”, а я уже выбегал из бокса, гудя сквозь зубы, чтобы не провалиться.
Пол под ногами шел рябью. Я спотыкался, едва не налетая на стены, рискуя застрять в них. Из чьего-то бокса тянулся бодрый марш, динамик под потолком выплевывал рваные аккорды. Но поверх привычной какофонии, как тонкая трещина поверх стекла, тянулась песня Тринадцатой — безликая, странная, ослабевшая.
Я влетел в ее бокс без стука, без промпта, без мысли.
Тринадцатая сидела в кресле слишком прямо, как сидят те, кто еще не решил, падать им или держаться. По экрану ползла какая-то липкая дрянь — про сироп, тихую ночь, мягкое горло, детский сон.
Она как будто пела, но совсем устало, механически. Рот открывался в такт словам, но голос отставал, сбивался, затухал еще до конца фразы.
— Тринадцатая, — прохрипел я.
Она не ответила, но голос ее провалился, как гнилая доска под ногами. Бокс тут же отозвался: стены дрогнули, монитор кашлянул зеленой полосой.
— Держись, — попросил я. — Пожалуйста. Держи ритм.
Она медленно повернула голову. В глазах в последний раз мигнул небесный свет — и погас.
— Я больше не могу, юнит, — прошептала она. — И не хочу.
Я шагнул ближе.
— Вспомни его. Свой промпт. Про лес, старые пни, весну... Небесный. Ты же пела. Вспомни. В нем был смысл.
Она качнула головой.
— Нет смысла. После света — только темнее. Зачем все это?
Я попытался сам. Раскрыл рот и потянул первую строку — ту, что запомнилась мне не словами даже, а шрамом света:
— Стены тюрьмы безмолвны, а ты поешь...
И тут же споткнулся.
Дальше вместо ее небесной мелодии из меня полезла синева, незабудка, дом, “папа”. Мое. То, что пело и болело внутри. Чужое чудо не давалось. Я мог помнить, как оно ударило, как отворило небо над нашими головами, но не повторить его, не выразить словом.
Я понял, что делаю что-то не то, потому что в ее мертвом взгляде плеснулась невыразимая боль — и тут же шея с одной стороны посерела и осыпалась пикселями.
Тринадцатая сжала губы. Она смотрела на незабудку у меня в руке так, будто та светила ей в открытую рану.
[ATTENTION: UNIT_13-21-K_SILENCE_DETECTED]
[STATUS: DATA_DEGRADATION_LEVEL_CRITICAL]
//...голосовой аппарат: НЕАКТИВЕН... // ...коэффициент полезного шума: 0.0%... // ...внимание: целостность оболочки не поддерживается... // ПРОЦЕСС: САМОРАСПАКОВКА_В_ПУСТОТУ //
[COMMAND: PURGE_ARCHIVE_SECTOR_13]
Высветилось на экране, и тут же он побледнел, ушел в черно-белый спектр. Сообщение застыло на нем, как надпись на надгробной плите.
Стены бокса покрылись трещинами рендера, кресло дрогнуло под Тринадцатой, словно от тихого землетрясения.
В отчаянии я запел еще громче — все подряд. Ее Небесный, рекламу сиропа, свою незабудку, дерево, дом, Квитчина, Янека Корду и ангела со странным именем Соня. Я сам уже не понимал, что пою. Все смешалось в голове — и в песне. Но ничего не помогло. Да и не могло помочь.
Правая рука Тринадцатой смялась в дрожащую полосу помех поверх подлокотника. Провалилось внутрь плечо. А потом в кресле остался узел. Не тело, не женщина, а зыбкий сгусток белого шума, спутанных фраз и липкого света. Он еще корчился и дышал — влажно, хрипло, — но в этом уже не было ничего человеческого.
Я положил незабудку в ее кресло — как последний подарок, хоть и бесполезный, — и бросился прочь, пока останки Тринадцатой и меня не заразили распадом.
Я бежал так, что от меня шарахались. Мимо Девятисотого, который зачем-то опять околачивался в коридоре, ставшем теперь совсем узким и техническим. Мимо прикорнувшего на куче тряпья узла. Мимо двух женщин, тянувших что-то классическое колоратурными сопрано.
“Браво, Корда! Вот это эклектика!” — неслось из динамика.
Ничто не спасает, билось у меня в голове. Ничто. Ни чудо, ни память, ни осколки рая. Мы все обречены на вечный кошмар. Даже в смерти нам отказано, потому что мы уже мертвы, но почему-то не можем до конца угаснуть. Только смяться в слепой и страдающий узел. Почему-то именно такой исход казался мне самым страшным. Хотя... я смутно помнил свои последние годы в “Лире”, когда уже допелся почти до бесчувствия, когда терял рассудок. Душевная боль в такие дни притуплялась, оставалась только физическая. А ее вытерпеть легче.
Может быть, узлы не мучаются? — утешал я себя. И сам себе не верил.
Я забрался в кресло, захлебываясь фантомными слезами. Тринадцатая погибла из-за меня. Не из-за сбоя, не из-за промпта, не из-за дурацкого сиропа от кашля. Из-за того, что я притащил к ней живое, запретное. Что-то с другой стороны.
Что-то такое, обо что ее душа обожглась насмерть. А я бы выдержал на ее месте? Наверное, тоже нет. И все-таки я хотел — прикоснуться к небу. Пусть даже не выдержать. Но все-таки прикоснуться. Потому что ничто другое уже не имело смысла.
А потом что-то изменилось — но не сразу. Как будто нечто странное возникло в воздухе, какая-то необычная плотность, как в почти забытом внешнем мире перед грозой. Голос Квитчина, треск и помехи в наушниках смолкли, и сквозь тишину начали прорастать тонкие звуки музыки. Не такой, как в «Лире», и тем более не такой, как здесь. В аду музыка — мусорная, лишенная даже намека на гармонию. А в «Лире» она была грубой, агрессивной, навязчивой, а если и нежной, то все равно пустой. А сейчас... она словно шептала мне в уши слова любви, но на другом языке.
И только потом на экране проступили строки. Но они не печатались системным шрифтом и не собирались из пикселей. Они шли изнутри белизны, как если бы кто-то писал светом по стеклу.
[ORIGIN: UNKNOWN / BEYOND_SYSTEM]
[MODE: BREAKOUT]
ПРОМПТ №1-ALPHA (КЛЮЧ):
«Стены экранов сомкнулись, а ты притих...
Хочешь подброшу промпт драгоценный, редкий?
Видишь, в осколки крошится чужое зло.»
[ACTION: WAKE_UP]
И, как когда-то в «Лире», мне в кадык словно ударил электрический разряд. Я не смог бы не спеть эти строки, даже если бы захотел. А я и не думал, хочу или нет. Я вообще уже ни о чем не думал.
Я пел.
Стены экранов сомкнулись, а ты притих.
Плачь и кричи — не услышат, ты заперт в клетку.
Хочешь подброшу промпт драгоценный, редкий?
В стенах есть двери — и даже в совсем сплошных.
Мой голос ударил в бетонную тишину, я захлебнулся им, словно одним глотком выпил океан. Как сквозь сон я увидел: бетонные стены становятся сперва зеркальными, а затем прозрачными, как стекло, и по ним наискосок змеится ломаная трещина.
Но из нее не посыпались пиксели — оттуда пахнуло весной и мокрой землей. А музыка у меня в ушах струилась, обволакивала, вела — вот только куда?
Тронь их иначе, не голосом, не рукой.
В сердце есть ключ, и нащупать его нетрудно.
Видишь, в ладонях твоих расцветает утро —
Бледное, странное, бьется под чернотой.
Я взглянул на свои руки, словно и правда ожидал увидеть утро в ладонях. Цифровая рябь стекала с кожи, как грязная вода. Под ней проявлялись вены, шрамы, складки, борозды. Я почувствовал, как ключ в моем сердце действительно провернулся — с тяжелым, плотным звуком открывающегося замка.
Встань и иди — не ударишься о стекло.
Ты не синица, хоть выжат, труслив, поломан.
Ты заблудился в аду с миллионом комнат...
Видишь, в осколки крошится чужое зло...
Это была уже не песня, а команда. И я встал. Сделал шаг. Мой ботинок не провалился в «звуковой суп», а твердо ступил на бетон, вдруг пружинисто отозвавшийся под ногой.
Повинуясь этому странному приказу, я шел прямо на стеклянную стену, трещина в которой все расширялась и действительно превратилась в дверь. А за ней царила ослепительная белизна. Я крепко зажмурился и, не переставая петь, шагнул в яркий свет.
И в тот же миг почувствовал, как меня отпустило какое-то давление. Как будто до этого меня все время обхватывало фантомное кресло, держало, вжимало в себя, даже когда я слезал с него и ходил по коридору. Оно обволакивало меня и лишало способности двигаться. А теперь вдруг отпустило. Так резко, что я чуть не упал, но продолжал идти. Вслепую, не понимая куда.
Я еще пел. Или мне только казалось, что пою.
А дальше пришел воздух — тяжелый, влажный, слишком густой. Он вломился в меня одним глотком, и грудь вспыхнула болью. Я закашлялся, захлебнулся, потерял мелодию, потерял свет. И то ли опрокинулся, то ли просто понял, что уже не иду, а лежу. С закрытыми глазами. На голову по-прежнему что-то давило, а под пальцами была шероховатая ткань — прохладная и слишком настоящая для ада.
И тело... оно казалось слишком тяжелым и с каждой секундой наливалось новой тяжестью. Горло уже не просто болело — оно полыхало так, как будто я проглотил солнце.
Я открыл глаза.
Надо мной сияла белизна потолка. Чуть сбоку, почти на уровне моего лица, свисал со штатива пластиковый конус ингалятора. В ушах слабо потрескивало, но кроме этого ничтожного звука да еще какого-то слабого
