механического попискивания в комнате царила оглушительная тишина. Она казалась невероятной и почти невыносимой.
Я поднял руку к голове. На мне все еще были наушники. Тяжелые, давящие, будто ад не до конца выпустил меня из зубов. А над кроватью нависали штативы микрофонов в пушистых ветрозащитах; они казались стервятниками, терпеливо ждущими, когда я снова открою рот. На мониторах рядом бешено скакали кривые: мой пульс, дыхание, остаток последнего сорвавшегося звука.
Я ничего не понимал. Абсолютно ничего.
Кто-то совсем рядом сказал:
— Янек?
И снова, дрожащим голосом, в котором вдруг зазвенели слезы:
— Янек... ты здесь? Ты слышишь?
Я с трудом повернул голову, превозмогая боль в затекшей шее.
У моей кровати сидела женщина, которую я сразу узнал.
— Аня?
«А ведь Янек Корда — это я», — мелькнула вдруг странная, дикая мысль. И я понял, что это правда.
— Аня, а где... — я сглотнул, и горло вспыхнуло такой болью, что из глаз сами собой брызнули слезы.
— Где... — начал я снова и закашлялся.
Анна тут же наклонилась ближе, одной рукой поддержала мне затылок, другой поднесла к губам воду в пластиковом стакане. Вода пахла больницей и пластиком, но была холодной, настоящей. Я сделал глоток и едва не застонал от того, как остро она прошла внутрь.
— Соня? — выдохнул я так тихо, что сам едва услышал.
Анна вскинула голову и быстро обернулась.
Только теперь я заметил в углу палаты маленькое кресло. В нем, свернувшись калачиком и уткнувшись щекой в желтый рукав кофты, спала девочка. На коленях у нее лежал смятый лист бумаги с нарисованным домом.
У меня внутри что-то не просто дрогнуло — сдвинулось с места. Соня. Дочка. Настоящая, живая, уставшая, уснувшая у моей кровати.
— Янек... Яничек... — всхлипнув, Анна уткнулась мне в плечо. Я чувствовал ее слезы и теплое дыхание сквозь тонкую ткань рубашки. — Ты вернулся, Яничек. Я уже думала, все потеряно... Нет, — поправилась она виновато. — Я надеялась. Я верила, что ты вернешься. Но как ты мог, Яничек, так поступить? Мы бы справились, нашли деньги. Но ты даже ничего не сказал. Услал нас с Соней к маме. А сам...
— Что я сделал?
— Ты не помнишь?
— Нет, — ответил я честно.
Но какой-то свет уже забрезжил в памяти. Как я попросил жену и дочку съездить в деревню к маме, а сам заперся в пустой квартире и сотворил с собой что-то страшное.
Вот только что?
От одного воспоминания об этом — даже сейчас, когда все осталось позади, — меня обдало невыносимой жутью. Я невольно, сам не понимая зачем, снова вскинул руку к голове. Ощупал холодный пластик, сдавивший виски. Я как будто забрал эту штуку с собой из ада. Но разве такое возможно?
— Ань, — спросил я, — а в этой больнице все пациенты лежат в наушниках?
Жена как будто смутилась.
— Это нейроинтерфейс.
— Спасибо, я догадался. И проводов здесь больше, чем в аду... Вся эта аппаратура... Что это вообще?
Анна ничего не ответила, только пожала плечами. Но во взгляде ее пряталась какая-то неловкость. То ли попытка что-то скрыть. То ли... я и сам не понимал что. Как будто ей было стыдно передо мной.
— И что у меня с горлом? — продолжал я. — Болит. Распухло. Я лежал на ИВЛ? Или у меня ангина?
— Ты был не на ИВЛ, — осторожно сказала Анна. — Дышал сам. Но в этой своей коме... или как там врачи это называли... ты все время пел.
— Я пел?
[SING_OR_DELETE] — фантомно замерцало перед глазами.
Я закрыл ладонями лицо.
— Сначала просто звуки. Потом песни. Настоящие. Странные. Врачи говорили, что это какая-то нейроактивность, остаточные паттерны, я не знаю. Я ничего не понимала. Только слышала, как ты поешь, не просыпаясь.
Я лежал неподвижно. Даже дышать старался тише.
— Мы думали, это останется между нами, — вздохнула она. — Между палатой, врачами, аппаратурой. Но потом кто-то записал. Или слил. Или... я до сих пор не знаю, как это началось.
Она снова запнулась.
Теперь я уже знал, что услышу. Еще не словами — тем мерзким холодком по хребту, каким в аду заранее узнаешь мучительный промпт.
— Что было потом?
Аня долго молчала. Так долго, что я услышал, как Соня во сне перевернулась в кресле и тихо шмыгнула носом.
— Потом это подхватили, — сказала она наконец. — Сети. Каналы. Музыкальные редакторы. Все. Они назвали это феноменом. “Голос из комы”. “Чистая искренность”. “Песни с той стороны”.
Горло у меня сжало так, будто я снова пел битое стекло.
— Надеюсь, они хотя бы дорого заплатили за мою “искренность”, — сказал я.
Анна вздохнула.
— Я не хотела. Но... они обещали, что постараются вытащить тебя. Это был единственный шанс. И... у нас совсем не было денег. Платить за больницу. За школу для Сони. Ты спал целый год. Я не знала, что делать.
Год!
В аду время, казалось, летело быстрее. Впрочем, я уже ни в чем не был уверен.
— Ладно, — выдохнул я и вскинул руку к голове, желая сорвать наушники.
И только краем глаза заметил испуганный жест Анны.
— Что такое?
— Яничек, не надо так резко... То есть не снимай пока нейроинтерфейс. Надо сперва спросить у Квитчина.
— К черту Квитчина! — мгновенно отреагировал я, словно наяву услышав его глумливый голос в динамике.
Но в памяти уже всплывали сцены, события, факты, казалось, похороненные под слоем адской пыли.
Квитчин — мой шеф. Один из боссов “Телемедиа”.
Значит, не к черту.
Хотя погодите. Ведь мой контракт окончен. Я свободен. Все-таки к черту его, к дьяволу, в преисподнюю. За то, что он со мной сделал.
В голове наконец прояснилось главное. Я вспомнил, как чуть не сошел с ума от нейрорезонанса, загрузив себе в мозг личность шизофреника-убийцы. Как сорвался в эфире во время записи дурацкого шоу. Как говорил с луной. Как прыгнул с крыши. И как Квитчин наказал меня за нежелание продлять контракт, подкинув “промпт на слом” — не нормальный, человеческий, а какой-то полумашинный, архивный, под непонятным номером. Под номером 402.
Теперь картинка почти сложилась. Значит, это все-таки был архив, а не ад. Девятисотый оказался прав.
А велика ли разница? В этом аду-архиве все равно страдали живые души.
— Прости, — Анна виновато погладила меня по руке. — Я знала, что ты расстроишься. Я все понимаю, правда. Но... помнишь, как ты хотел стать настоящим артистом? Певцом? Как ходил на все эти кастинги? Как устроил студию в подвале? И я подумала... может, хоть так тебя наконец услышат.
Я усмехнулся — должно быть, криво. Да, я хотел. Но не так же.
У меня на языке еще вертелись десятки вопросов. И упреков тоже, что уж тут говорить. Но тут проснулась Соня. Завозилась в кресле, как сонный медвежонок, села, потирая глаза, и вдруг вскочила.
— Папа! Папочка!
Картинка упала на пол, а Соня кинулась ко мне. Забралась на кровать, чуть не опрокинув при этом стойку микрофона, легла рядом, обхватив мою шею ручонками, и задышала прямо в ухо. Я накрыл ее своим одеялом.
— А я тебя видела, — прошептала она, словно мы с ней были двумя заговорщиками.
Я не стал спрашивать где. Но очень надеялся, что не в аду.
Черт с ними со всеми, подумал я. С Квитчиным и его командой, с шоу, с промптами. Я жив. Моя семья со мной. Пусть весь мир подождет.
Сквозь оконный тюль сочился желтый утренний свет, и качалась у самого стекла древесная ветка с молодыми, клейкими на вид листьями. Тополь, кажется... Слишком яркий, зыбкий. Но не как стены архива. Не дисторсия распада. А зыбкость трепещущей на ветру жизни.
Медсестра принесла завтрак — жидкую кашу, похожую на ту, что мне давали в “Лире”, не в архивной, а еще при жизни.
Стоп, сказал я себе. Не мне — юниту 402-Б. Не моя каша. Не моя “Лира”. Я — не он. Но чужая память сидела во мне так глубоко, что даже эта горькая чашка чая казалась моей.
Я ел кашу, с трудом проталкивая ее сквозь горящее горло и уговаривая себя: раз мог петь, то и есть сможешь. Каша отдавала кровью, но все равно казалась вкусной.
Соня опять перебралась в кресло и рисовала для меня новую картинку. Анна ненадолго вышла поговорить с врачом. Какой-то тип в сером, очевидно, техник, заглянул в палату, кинул взгляд на мониторы и быстро что-то записал стилусом в планшете. Я демонстративно отвернулся.
Система опять пыталась взломать мой маленький уютный мир. Помешать ей я не мог, но хотя бы предпочитал не смотреть.
Увы, побыть в покое и тишине мне не дали. Не успел этот серый тип отойти от двери, как в палату ворвался Квитчин — с планшетом в руках, как всегда лощеный, пахнущий дорогим парфюмом. Следом за ним вошел пожилой сухопарый тип — высокий, с сеткой кровеносных сосудов на носу и старомодными очками в тонкой оправе.
Шеф приветливо кивнул мне, улыбнулся Соне, после чего, не меняя тона, бросил через плечо технику:
— Фрагмент “Возвращение к свету” сегодня в пять — в эфир. Слезную реакцию жены оставить в чистом канале. Голос девочки — через фильтр 4-А, без перегруза.
Я не сразу понял, что он говорит о нас.
— Вы что, все это записывали? — не выдержал я. — Мои первые слова? Соню? Мою жену?
Квитчин рассмеялся и небрежно свайпнул по экрану.
— Мы не просто записали, Янек. Мы успели это подготовить. Люди ждали год. Им важно было увидеть, узнаешь ли ты своих. Это редчайший материал. Почти чистый нерв.
— Это моя жизнь, — выговорил я, пытаясь сесть на кровати. Провода нейроинтерфейса натянулись, и я снова бессильно откинулся на подушку. — Не подкаст. Не шоу. Можно хотя бы выключить эти чертовы железки?
Квитчин примирительно поднял руки. На губах у него играла мягкая, почти сочувственная улыбка.
— Спокойно, мальчик. Не будь таким мелочным. Эти люди снаружи целый год кормили твою семью, пока слушали, как ты поешь из комы. Они оплатили этот люкс. Они тебя любят. Ты для них теперь не просто артист — ты событие. Чудо. И ты правда хочешь отнять у них этот момент, просто выключив оборудование?
Мне хотелось плюнуть в его довольную физиономию. Или запустить в него чем-нибудь тяжелым. Моими наушниками, например.
Но я его боялся.
Ладони взмокли. По спине побежала липкая струйка.
Он уже однажды наказал меня за неподчинение и мог сделать это снова. Обессиленный, прикованный к больничной койке, с нейроинтерфейсом на голове, я был у него в руках. Для служебной загрузки не нужно ни моего согласия, ни кнопки “принять”. Это я знал даже на своем жалком рабочем уровне. Он мог вкачать мне в мозг что угодно и отправить туда, куда не долетают ни небесные промпты, ни живые человеческие голоса.
Квитчин подошел ближе. Его голос стал деловым.
— Не кипятись. Пульс скачет, а это портит запись. Нам нужно обсудить будущее. Контракт. Мир ждет не просто твоего пробуждения, Янек. Мир ждет концерта. “Песни с той стороны”.
— Контракт? — переспросил я растерянно. — Какой еще контракт?
В этот момент тихо вернулась Анна и села рядом с Соней. Я заметил, как они с Квитчиным быстро переглянулись, и меня замутило еще сильнее.
Квитчин усмехнулся.
— Контракт твоей мечты. Ты ведь хотел стадионы и залы? Теперь они у твоих ног.
Я почувствовал себя кроликом в ловушке. Но кролик хотя бы рвется и пищит. Я не мог позволить себе даже этого.
— Смотри, — Квитчин стал загибать пальцы. — Первое: серия выступлений и полное медийное сопровождение. Второе: эксклюзив на весь материал, рожденный
