в период комы. Третье... — он мельком улыбнулся Анне. — полное закрытие ваших больничных долгов и расходов за этот год.
Пожилой сухопарый тип впервые подал голос.
— А также согласие на интерфейсное сопровождение реабилитации, — тихо добавил он. — Нейрорезонансный мониторинг, вокально-когнитивные сессии и при необходимости контролируемые погружения в ассоциированные среды.
Я медленно повернул к нему голову. Вот это уже звучало как настоящий ад.
— Да, забыл представить, — притворно спохватился Квитчин. — Конрад Фосс, юрист «Телемедиа». И, между прочим, специалист по наследию закрытых нейромедийных систем. Думаю, вам есть о чем поговорить. Так что, — он снова улыбнулся Анне поверх моей головы, — мы с твоей женой, Янек, обсудим кое-что за чашечкой кофе. А господин Фосс пока растолкует тебе всякие организационные вопросы.
Анна закусила губу, но покорно встала.
Через секунду дверь за ними закрылась, и в палате стало тише. Только попискивал монитор, рисуя кривую моей кардиограммы.
Я посмотрел на Фосса.
— Я могу отказаться от его условий?
Тот поднял на меня выцветшие, почти бесцветные глаза и чуть усмехнулся уголком рта.
— Можете. Но я бы не советовал.
— Ладно, — я снова невольно поднял руку к голове и ощупал наушники. — Я так и подумал. А теперь... пока без него... скажите, что это было? Что такое «Лира»?
Фосс медленно потер подбородок, словно вспоминая, а может, подбирая слова, чтобы объяснить мне, дураку, и без того очевидное.
— Вы, вероятно, читали роман Штерна про LIRAAL?
От его слов меня окатило ледяным холодом.
Поющая нейросеть. Ну конечно.
— «Последний промпт»? Читал. Кто ж его не знает. Я даже сочинение по нему в школе писал. Но... разве это не выдумка?
— Нет, — сказал Фосс. — Название LIRAAL — юридическая маска. Штерн использовал его, чтобы избежать исков. На самом деле система называлась «Лира». И, как вы понимаете, она была не просто нейросетью.
Он сделал короткую паузу.
— В ней использовали людей. Держали в закрытых боксах, обездвиженных, с заблокированной речью, и заставляли генерировать музыкальный контент. Голосом, нервной системой, болью. Когда проект закрыли, не все было стерто до конца. Архив, в который вы попали, — остаток таких слоев.
Он тонко улыбнулся.
— Штерна я видел еще мальчишкой. На литературных чтениях. Он подписывал книги после выступления. Сам читать, разумеется, уже не мог. Голос потерял еще раньше, в «Лире».
Меня пробрал озноб.
— Но этот архив... это место... Если вы знаете, что это, его надо уничтожить. Там люди. Они мучаются.
Фосс глубоко вздохнул.
— Формально — не люди, — сказал он. — Остаточные цифровые контуры. Поврежденные личностные слепки. Сбойные голосовые профили. Но субъективно, разумеется, они переживают себя как люди. И страдают как люди.
— Значит, уничтожьте его.
— Если бы архив лежал на одном сервере, — сказал Фосс, — его бы давно уже отключили. Но у «Лиры» когда-то был центральный узел, а потом проект закрывали не как могилу, а как бизнес. Инфраструктуру резали на модули, передавали подрядчикам, зеркалили, встраивали в новые продукты. Что-то ушло в резервные хранилища. Что-то — в диагностические системы. Что-то — в сервисные нейроинтерфейсы. Что-то осело в старых логах, тестовых сборках и аварийных копиях. Архив пережил собственное железо.
Он слегка развел руками.
— Теперь это не одно место. Не один узел. Не одна серверная, куда можно прийти и выдернуть кабель. Это россыпь фрагментов, размазанных по наследию системы. Никто не знает, где он целиком.
— Значит, для этих людей нет никакой надежды? — спросил я.
Конрад Фосс покачал головой.
— Нет, Корда.
От его спокойствия мне стало хуже, чем от крика.
Я отвернулся к окну. За стеклом дрожала на ветру молодая листва и светило солнце. Живой мир был здесь, совсем рядом, а где-то под ним или внутри него лежал тот самый мертвый архив, и мучилась Тринадцатая, выжатая и выпитая системой, смявшаяся в узел.
Фосс подвинул ко мне планшет со стилусом.
— Ну что, подпишете? Можете, конечно, прочитать контракт. Только шеф не обсуждает свои желания. Он их исполняет. Понимаете?
Я понимал.
Квитчин был не просто начальником. Он был человеком системы. А я кто? Битый пиксель, сорванный голос, тело под проводами, человек с дырой вместо воли. Я опустил взгляд на экран планшета. Строки расплывались. Слова пахли больницей и ложью.
— Это что? — спросил я, ткнув в один из пунктов.
Фосс даже не заглянул в экран.
— Стандартная оговорка на случай интерфейсного сопровождения восстановления. После такого инцидента компания обязана минимизировать риск повторного срыва.
— «Контролируемые погружения в ассоциированные среды»?
— Формальность, — пожал плечами Фосс. — На случай осложнений. И на случай... творческой необходимости.
Меня передернуло. В этот момент дверь открылась. Вернулись Квитчин и Анна. Квитчин с первого взгляда понял, что мы успели дойти до подписания договора, и одобрительно кивнул.
— Вот и прекрасно. Я всегда говорил, Конрад умеет объяснять. Ну что, Янек?
Анна стояла у двери, бледная, стиснув пальцы. Она ничего не говорила. Только быстро взглянула на меня — и тут же отвела глаза.
Я перевел взгляд на Соню. Она сидела в кресле, высунув кончик языка, и рисовала новую картинку, так сильно нажимая на карандаш, что бумага продавливалась под ее маленькой рукой. Это лицо было моим единственным якорем в мире. Оно не принадлежало ни архиву, ни «Лире», ни «Телемедиа».
— Штерн хотя бы успел рассказать, — прохрипел я, глядя на свои дрожащие пальцы. — А я что успею?
Фосс ответил раньше Квитчина:
— Вы успеете спеть. У Штерна не было такого охвата, Янек. «Телемедиа» тогда была стартапом, а сейчас — это бог.
Квитчин усмехнулся.
— Подписывай. Ради семьи. Ради Сони. Или хочешь, чтобы она через десять лет тоже писала школьное сочинение... по твоей истории?
Я взял стилус. Рука дрожала так, что подпись поехала вбок. Но я все равно подписал.
Нет, я понял не все. Я артист, а не юрист и не техник. Но одно мне было ясно: я поставил подпись не под обычным контрактом на концерты, а под чем-то мутным, архивным, липким, спрятанным под словами про реабилитацию и сопровождение. Я не сумел бы объяснить это ни Анне, ни самому себе. Но трясло меня не только от слабости. От какого-то дурного предчувствия, что ли.
После подписания контракта меня на пару недель оставили в покое. Шеф в больнице больше не появлялся. Техник заходил раз или два в день, снимал показания с приборов — уж не знаю какие, да меня это и не интересовало. Над кроватью по-прежнему нависали микрофоны, ловившие каждый мой вздох, а на виски давили наушники. Снять их мне не разрешили. Но я выздоравливал. Тело понемногу набиралось сил. Горло все еще горело, но уже не так сильно; к тому же мне постоянно кололи обезболивающее. А в приоткрытое окно то и дело залетала весна — то мухой, то лепестком, то солнечным бликом. То затекала в палату сладким запахом сирени, от которого голова кружилась сильнее, чем от страха.
Я долго не решался послушать свои песни из ада. Или «песни с той стороны», как их теперь называли все. Не из суеверного страха даже — просто не понимал, что такого ценного мог накопать Квитчин со своими людьми в этом архивном мусоре. Рекламу шампуней? Битые джинглы? Я помнил, что пел, сидя в фантомном кресле убитого лирала, и какие искореженные промпты система выплевывала мне на экран. Что за “шедевры” можно найти в этой дикой какофонии?
А потом у медсестры в кармане случайно зазвонил телефон, и в рингтоне я как будто узнал мелодию своей «незабудки». В первый миг меня чуть не скорчило от отвращения. Но я не был уверен. В аду она пелась без музыки — как чистый всплеск синего, как вскрик, — и по нескольким случайным тактам я не мог утверждать, что это она.
Но в тот же день я попросил Анну включить мне на телефоне записи моих песен.
Она сперва мешкала, переспрашивала:
— Ты уверен?
Я только махнул рукой.
— Ань, мне скоро петь их на концертах.
И она включила.
Первой — «незабудку».
Ее одной хватило, чтобы меня вывернуло сильнее, чем от кашля. И не только потому, что в ней еще оставалось слишком много от той боли, от той правды. И не только потому, что ее причесали, пропустили через фильтры, выжали хрипы, стоны, тяжелое дыхание, всю эту грязь, очистили и отполировали почти до блеска. Больше всего меня поразило то, как беспомощно звучал мой собственный голос.
Если Четыреста Второй пел хрипло, но мощно, и его баритон шел вперед, почти сокрушая экраны, то мой ломкий, песочный тенор сбоил, ломался и пробивался сквозь такую муку, что мне физически стало плохо. Он летел, как птица с подрезанными крыльями, все время срываясь в пустоту.
Впрочем, удивляться было нечему. Мое тело пело, не переставая, почти целый год. Понятия не имею, что со мной делали в больнице. Может, держали на сильной седации. Или впрыскивали что-то прямо в глотку. А впрочем, не знаю. В аду время шло сплошной пыткой. Наверху, наверное, между песнями были паузы, сон, тишина. Иначе я бы не проснулся вообще ни с каким голосом. Так или иначе, но моим связкам сильно досталось, и звучал я ужасно. Да еще эти странные паузы, растянутые звуки, акустика такая, будто песня шла из-под глубокой воды.
И все-таки люди ее полюбили. Конечно полюбили. В «незабудке» было слишком много живого, настоящего, пронзительно синего, чтобы они могли пройти мимо.
Я дослушал ее до конца, украдкой вытирая глаза краем больничного одеяла. И попросил вторую — не знаю зачем. Наверное, назло себе.
Второй трек Анна включила не сразу. Сказала только:
— Этот не все понимают.
Я понял его с первого звука — не слухом, а стыдом.
Там было все вперемешку: дурацкая реклама сиропа,
