И меня, выходит, не наказали, а архивировали? Но я же не битый файл. Я человек.
От горечи, подкатившей к горлу, я чуть не задохнулся. Словно и правда глотнул того дурацкого шампуня, о котором пел.
Я хотел спросить: чей архив? зачем? кто нас сюда сложил? Но стоило открыть рот, как из глотки полез не вопрос, а глухой дребезжащий звук, и я только крепче сжал рисунок.
Девятисотый с ухмылкой повернулся ко мне. Его рот расползался черной щелью от уха до уха.
— Что не так, юнит? Ты, смотрю, тоже из этих, из верунов? Или как вас там? Свидетели преисподней? Молишься на свалку цифровых отходов?
Я только махнул рукой и заторопился дальше, убеждая себя: он ошибается. Мало ли что можно сказать? Я своими глазами видел ангела. Я слышал, как Тринадцатая пела Небесный Промпт. Но разве ад не подразумевает суд? Или хоть какую-то вину?
В голове у меня и раньше-то порядка не было, а теперь и вовсе все смешалось.
Я дошел до бокса Тринадцатой. Она сидела неподвижно, и на губах у нее застывала печальная мелодия, уже переходя в механический шепот.
Я протянул ей серый листок.
— Смотри, — прохрипел я. — Это от ангела. Он приходил в мой бокс. То есть... она. Девочка.
Тринадцатая медленно повернула голову, и ее рассеянный взгляд с трудом сфокусировался на гравюре. Прозрачные пальцы дрогнули, коснувшись бумаги. И там, где ее кожа соприкоснулась с листом, на мгновение протаяло белое пятнышко с желтой каплей солнца.
— Красиво, — выдохнула она.
И в голосе у нее вдруг прорезалась живая, человеческая нота.
— Это же... дом?
Я пожал плечами.
— Наверное.
— Значит, Девятисотый врет, — сказала она и подняла на меня глаза, в которых цифровая рябь на миг утонула в глубокой серой влаге. — Помехи не пахнут краской. Помехи не рисуют солнце.
Она замолчала, и бокс вокруг нас тут же начал мелко вибрировать, наказывая за тишину. На мониторе вспыхнуло:
[WARNING: IDLE_TIME_EXCEEDED]
— Спой мне его, — попросила Тринадцатая и, выравнивая мир, тихо загудела сквозь зубы. — Не рекламу. Не шум. Спой мне... этот рисунок.
Спеть? Я уставился на листок в своей руке. Но это же не промпт. Или... все-таки промпт? Партитура, понял я вдруг.
В голове словно вспыхнул свет. Я открыл рот и, сам себе не веря, запел солнце. Не то, которое в рекламе шампуня, а это, с картинки, — круглое, лохматое от карандашных штрихов. Запел через боль, через хрип, через битое стекло, и с каждым звуком серая пыль в моих легких превращалась в чистый воздух.
Я пел дерево. Пел дом. Пел слово «папа» — на невероятно нежной, высокой ноте. Такой нежной и высокой, что сам почти поверил этому слову.
Какофония коридора смолкла, словно испугавшись чего-то слишком настоящего. Я видел, как в оживших зрачках Тринадцатой отражается мое пение, а на ее мониторе бесновалось сообщение системы:
[WARNING: UNAUTHORIZED_PROMPT_EXECUTION]
[SOURCE: UNKNOWN_CHILD_CODE]
//...Корда, прекрати! Индекс прибыли падает!... // ...Вернись в формат!... //
— Перестань, — выдохнула Тринадцатая, и лицо ее пошло тяжелыми, медленными волнами. — Четыреста второй, хватит. Это... слишком близко. Слишком больно... От Небесного Промпта хочется взлететь, а от этого — выть. Я не могу... не хочу помнить, что была матерью.
Я захлебнулся на полуслове и не сразу заметил, что на серый листок прямо из воздуха спланировала крошечная синяя искорка — цветок незабудки.
Тринадцатая рыдала, скорчившись в лиральском кресле, сжимая ладонями наушники.
А я... я бежал из ее бокса, как трус, как преступник. Из динамиков в коридоре неслось:
«Янек, твоя жена в прямом эфире! Она плачет! Индекс сопереживания зашкаливает!»
Старик и женщина с асинхронным лицом исчезли, а к Девятисотому присоединился карлик-тенор, и мне чудилось, что они оба усмехаются мне вслед. Как будто динамик говорил обо мне. Как будто это я — Янек Корда, чья жена сейчас плачет в прямом эфире. Она плачет, Тринадцатая плачет... От всего этого можно было свихнуться.
Я вернулся в свой бокс и забился в кресло, ощущая себя чуть ли не палачом. Я ранил единственное дорогое мне существо. Вместо утешения принес яд.
Память — это боль. Живое вскрывает шрамы, сдирает болячки, расковыривает почти зажившее. Прикоснуться к нему — все равно что схватиться за оголенные провода.
Я прижал руки к ушам, вернее, к наушникам, но голос Тринадцатой — «я не хочу помнить, что была матерью» — звучал во мне громче любой трансляции.
А я? Как насчет меня? Я хотел бы вспомнить? «Папа!» — огромными буквами кричал мне рисунок.
Я положил его и цветок на подлокотник кресла и задумался.
Но долго раздумывать мне не дали — да и нельзя было. Тихим гудением можно перебиться от силы минуту-другую; времени здесь нет, но и этого немного. На экран выскочил привычный мусор:
[STATUS: MIDDLE_MANAGEMENT_GOSSIP]
**ПРОМПТ:**
//...индекс искренности упал на 0.5%... // ...оптимизация биоресурсов... // ...Квитчин доволен вашим молчанием... // ИСПОЛНИТЬ В ЖАНРЕ: КАНЦЕЛЯРСКИЙ_ПЛАЧ // ЭМОЦИЯ: СМИРЕНИЕ //
Казалось бы, ну и что? И не такое пел. Но от фамилии Квитчин меня почему-то затошнило, и окатил такой страх, что фантомный пот струйкой побежал по спине. Я передернул плечами и запел.
Тошнота усиливалась. Чудилось, что я пою собственный смертный приговор. А под конец меня буквально вывернуло наизнанку — не едой, конечно, и не желчью, а жесткими квадратиками битых пикселей. Они вывалились мне на колени, светясь ядовито-зеленым, и медленно растаяли, оставив после себя запах жженой резины.
Мне хотелось спрятаться в боксе и не видеть ни Тринадцатую, перед которой было мучительно стыдно, ни Девятисотого с его странной теорией. Нет, в цифровой архив я не верил. Но стоило хоть на секунду допустить эту мысль по-настоящему — и что-то во мне давало трещину.
Не в теле, которое и так трескалось и рассыпалось, если ненадолго замолчать. А где-то глубже, в том, что распаду не подчинялось.
А на экране вовсю разгулялись черти.
[EXTERNAL_FEED: GLOBAL_MEDIA_STREAM]
//...ХИТ-ПАРАД "ЭХО-КАМЕРА": №1 — ЯНЕК КОРДА... // ...Альбом "Песни Комы" продан тиражом 5 млн копий... // ...Квитчин: "Его искренность за гранью понимания"... //
Опять эти Корда и Квитчин. Сговорились они, что ли? Мне хотелось выцарапать себе глаза. Я зажмуривался, отворачивался, закрывал лицо руками. Но буквы все равно горели, будто изнутри черепа.
[SOCIAL_RESONANCE_INDEX: 9.8/10]
//...комментарий пользователя: "Я плачу каждый раз, когда слышу этот хрип"... // ...тренд недели: #ЖивойГолосЯнека... // ...запрос на новый контент: 100%... //
И почти сразу же:
[CONTENT_GEN: EXPERIMENTAL_JAZZ_OF_PAIN]
[RATING: BEYOND_MEASURE]
//...Квитчин: "Браво, Янек! Это то, что нужно рынку! Пой дом! Пой тишину! Мы продадим твое молчание за миллиарды!"... //
Я уже ненавидел их обоих, хотя вполне допускал, что они обо мне даже не знают. Просто какие-то посторонние люди в живом мире по глупой случайности настроились на частоту ада. Возможно ли такое? Я понятия не имел. Девятисотый, наверное, объяснил бы это логично, но меня его объяснения не устраивали.
Я, как мог, цеплялся за осколки своей веры.
Мой бокс больше не был убежищем. Он превратился в пыточную камеру из мерцающего света.
Эта дрянь про Янека и Квитчина не просто горела на сетчатке и раздирала мозг. Она лезла в рот, в горло, вибрировала на том, что осталось от моих голосовых связок. Она требовала, чтобы я ее пел.
Рот сам собой открывался, исторгая сухую, мертвую дробь: «Индекс-сопереживания-растет, индекс-сопереживания-растет...» Я пел про шампунь, но между словами, как острые осколки пластика, вклинивался голос Квитчина: «Хороший-мальчик-Янек-пой-Янек». Я захлебывался этим мусором, а из динамика под потолком какая-то неизвестная Анна звала меня по имени, и я был вынужден повторять собственное имя ее голосом, превращая его в бессмысленный код.
Иногда в мой ад прорывались весточки от ангела, хотя его самого — вернее, саму, — я больше не видел.
[ERROR_LOG: DATA_CONTAMINATION]
[SOURCE: HOSPITAL_ROOM_7]
//...аудио-утечка: "...Янек, любимый, врачи говорят, что это чудо. Твои показатели... Соня, не трогай провода, папа спит..." // ...АНОМАЛИЯ УДАЛЕНА... // ...ВОЗВРАТ К БЕЛОМУ ШУМУ... //
Имя ангела обдавало болью и нежностью, странно горчило на языке. Принесенная им картинка окончательно выцвела и теперь казалась нарисованной пеплом. Когда я осторожно прикасался к ней, гладя слово «папа», на пальцах оставался серый порошок.
Свою прошлую жизнь до «Лиры» я помнил смутно, клочьями. Приемная семья. Тот, кого я считал отцом, а он оказался хуже врага: привел меня будто бы устраиваться на работу, а на деле продал в рабство, в музыкальную нейросеть. Помнил картофельное пюре с яблочным джемом на обед — очень вкусное, особенно по сравнению с той бурдой, которой меня пичкали в «Лире». Помнил, как пел в актовом зале. Но детей у меня точно не было. Я только-только успел закончить школу.
А если бы — да? Если бы ангел не ошибся и правда приходил ко мне? Мне бы стало так же больно, как Тринадцатой? Иногда я ловил себя на том, что хочу этой боли. Хочу вспомнить.
Цветок незабудки нежно голубел на подлокотнике кресла. Он не бледнел, не терял своего удивительного цвета, оставаясь ярким и живым, словно только что сорванным в саду.
Спеть бы его тоже. С рисунком ведь получилось.
Он почему-то казался мне чем-то вроде ключа от памяти. Не-за-буд-ка. Не забывай, кто ты есть. Вспомни.
Допев очередную дешевую чепуху, я поднес цветок к губам. Он оказался холодным, как льдинка. Как осколок стекла. Я прикрыл глаза, чтобы не видеть серых стен, и позволил синеве войти в меня. Она сочилась сквозь веки, сквозь частокол ресниц живой водой.
«Спой синеву зари, бирюзу цветка, ту, что заждались выжженные зрачки», — зазвучало у меня в голове, но это не был промпт. Это сама жизнь струилась от хрупкой искорки на моей ладони.
Я запел.
«Эта волна и прозрачна, и глубока. Синяя капля тонко звенит внутри. Пой, если в горле плотный осел туман. Кажется, Бог от системы забыл ключи. Пусть сообщеньем выплюнет на экран: Error: Любовь. Не найдена. Не ищи».
Мой голос, привыкший к хрипу рекламных джинглов, вдруг стал глубоким и чистым, как эта волна из стиха. Я чувствовал: еще немного — и что-то случится. Я что-то пойму. Или рухнут стены. Или потолок. Или прямо сейчас из Бездны на мой экран синей птицей прилетит Небесный Промпт.
«Спой незабудку, небо цветет в руках. На мониторе треснул усталый лед. Сквозь цифровую бездну и липкий страх что-то живое мучается — растет».
А в наушниках бесновался Квитчин.
— Что это, Корда? Что за неформат? — его визгливый
|
