гудка.
Осознав ужас положения, Влад метнулся по комнате, хаотично хватая то одежду, то простыню, пока наконец мозг не выдал гениальное, как ему показалось, решение. Запрыгнув в чужую пустую кровать в правом углу и укрывшись с головой одеялом, он глухо прокричал Богдану:
–Скажешь, что заболел и ушёл в поликлинику!
Не прошло и минуты, как в дверь постучали, и на пороге нарисовалась Клавдия во всей её неумолимой красе. Взгляд её, острый как булавка, моментально выхватил пустую, аккуратно заправленную кровать Влада.
–А где Григорьев? – спросила она, и в голосе её уже звенела сталь будущего выговора.
Богдан, не теряя присутствия духа, принялся спокойно снимать замасленную рубашку, обнажая торс, накачанный на заводских станках. Его движения были размеренны, почти ленивы.
–Так он приболел, в поликлинику пошёл, – произнёс он ровным тоном, будто констатируя погоду.
– А что с ним? – невольно спросила Клавдия, и её голос на полтона смягчился, а взгляд на миг задержался на мускулистых плечах Богдана.
– Да что-то с животом. Говорил, всю ночь не спал.
–Работнички… – презрительно бросила Клавдия, но уже без прежней ярости, и, круто развернувшись, побежала на второй этаж будить другого такого же разгильдяя.
– Молодец, выручил, – с облегчением выдохнул Влад, выбираясь из-под одеяла. Он осмотрелся, уже более спокойно стал одеваться. – Что теперь будешь делать? – поинтересовался Богдан, залезая под одеяло. Его интерес был чисто теоретическим; главная задача – отвести угрозу от комнаты – была выполнена.
– Пойду в поликлинику, попробую выпросить какую-нибудь бумажку-справку, – решил Влад. Авантюра начинала ему нравиться: целый законный выходной.
В заводской поликлинике, что располагалась в двух шагах от общежития, царила сонная тишина. Влад, слегка скорчившись для убедительности, зашёл в кабинет. За столом сидел молодой врач, парень, судя по виду, только-только из института, и с увлечением что-то писал в толстой тетради.
– На что жалуетесь? – спросил он, не отрываясь от бумаг.
– Да вот, живот, – сморщился Влад, кладя руку на область чуть ниже желудка. – Болит. И в туалет постоянно тянет.
– Ложитесь на кушетку, поднимите рубашку.
Пальцы врача были холодными и безлично-деловитыми. Он мял живот Влада в разных местах, односложно спрашивая: «Здесь?» Влад, стараясь не переигрывать, через раз отвечал: «Болит…»
– Стул какой?
– Какой стул? – не понял Влад.
– Ну, жидкий? Понос?
– А, да-да. Понос.
– Вставайте.
Врач вернулся за стол, снова что-то написал, потом снял трубку телефона и негромко о чем-то поговорил. Влад не вслушивался, обдумывая, как бы ловчее попросить заветную справку.
– Я, собственно… сегодня в первую смену должен был, – замялся он. – Может, справку, что я тут был…
Врач положил трубку, посмотрел на Влада поверх очков. Взгляд его стал вдруг очень серьёзным, почти суровым.
– У вас клиническая картина, подозрительная на дизентерию. Вам требуется госпитализация. У входа ждёт «скорая», она доставит вас в центральную инфекционную больницу. Вот эти документы передадите фельдшеру, – он протянул Владу несколько исписанных листков. Помолчал, добавил с непроницаемым лицом: – Убегать не рекомендую. Вас объявят в розыск как источник эпидемиологической опасности. Всё серьёзно.
Влад стоял как вкопанный. Мысль о том, что его небольшой спектакль обернётся такой громкой премьерой, даже в голову не приходила. С одной стороны, выходило даже больше, чем он хотел – не просто справка, а целый больничный. С другой – ложиться в инфекционку, будучи совершенно здоровым, было как-то уж слишком неожиданно и сюрреалистично.
– А как же работа? Общежитие? Я никого не предупредил… – проблеял он, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
– Всех предупредим, не волнуйтесь. Идите.
Инфекционная больница оказалась, как вскоре понял Влад, у чёрта на куличках. «Скорая» долго петляла по заснеженным улицам, площадям, узким переулкам, пока наконец не остановилась у длинного, мрачного двухэтажного здания из жёлтого кирпича. Окна его были мутными, словно подёрнутыми вековой пылью. Фельдшер, забрав документы, скрылся за грязно-серой дверью. Влад сидел в машине, и в голове у него было пусто и гудело, как в опустевшем котле. Он смирился. Его маленькая ложь попала в жернова большой, безликой системы эпидемнадзора, и теперь он был всего лишь винтиком, «подозрительным на дизентерию».
Вскоре фельдшер вернулся в сопровождении полной пожилой женщины в белом халате, поверх которого была накинута зелёная, ватная, простеганная телогрейка. Её лицо не выражало никаких эмоций, кроме усталой профессиональной уверенности.
– Так, кто тут у нас Григорьев? – прогремела она густым, низким басом, хотя в машине, кроме Влада, никого не было. – За мной!
Покорно, как арестант, Влад последовал за ней в здание. Они прошли длинным, слабо освещённым коридором, пахнущим хлоркой, старостью и чем-то ещё едким, медицинским, и свернули в небольшую комнату с широким столом, покрытым потёртой клеёнкой, и душевой кабиной в углу.
– Раздевайся догола. Одежду сложишь на стул, потом под душ, – скомандовала санитарка (а в её манере не было ничего, кроме команд) и вышла. Даже если бы она осталась, Влад вряд ли осмелился бы ослушаться. Она вернулась с охапкой больничного белья: поношенный, но чистый зелёный халат, такая же пижама и белые, грубые кальсоны. Его родную одежду она ловко, не глядя, скрутила в большой серый холщовый мешок. Обувь отправила в отдельный, поменьше, а Владу поставила перед носом кожаные тапочки с тупыми носами, стоптанные на обе ноги одновременно.
Палата номер семь оказалась четырёхместной и наполовину пустой. Влад стал третьим. Его соседи были мужчинами в возрасте. Один – высокий, сухопарый, с седыми усами и вдумчивым, отстранённым взглядом; другой – полный, лысый, с лицом цвета спелого баклажана и маленькими, умными глазками-пуговками. Процедура размещения прошла быстро и без сантиментов. Когда всё завершилось и Влад наконец устало вытянулся на жёсткой, скрипящей койке, его, к собственному удивлению, охватило странное спокойствие. Мир сузился до размеров этой комнаты с крашеными зелёной краской стенами, отгородился от всех проблем, работы, предпраздничной суеты. Первые полчаса прошли в обмене писанными и неписаными правилами отделения: распорядок дня, когда носят кипяток, как вести себя с медсёстрами, что можно, а чего нельзя. Влад даже почувствовал некое блаженство: лежи, спи, кормят три раза в день, и ещё за это платить будут по больничному. Царская жизнь!
Но очень скоро выяснились и минусы. Кормили скудно и безрадостно: утром серая каша на воде, в обед – прозрачный суп с редкой крупой, резиновая котлета и водянистое пюре, вечером – снова каша. Чай без сахара. Ежедневные изнурительные процедуры и анализы. Полное отсутствие развлечений: ни книг, ни журналов, ни телевизора, ни радио. Единственный телефон в коридоре – только для служебных переговоров. Персонал – исключительно женщины бальзаковского возраста и темперамента. Темы для разговоров с соседями быстро иссякли. К концу второго дня Влад почувствовал, как тоска, тягучая и липкая, начинает заполнять его с ног до головы. Он готов был выть от скуки.
И тут, словно в ответ на его безмолвный вопль, в палату вселили нового пациента – Сергея Радченко. Его определили на кровать рядом с Владом. Парень был на вид лет семнадцати, щуплый, с живыми, насмешливыми глазами. Он оказался на три года моложе Влада, но по интеллекту, раскованности и какой-то врождённой городской ухватке опережал его на те же три года. Сказывалось воспитание: отец Сергея, Иван Радченко, был известным украинским писателем и поэтом, мать – университетским преподавателем.
Сергей стал спасением. Он оказался кладезем новейших, остроумных анекдотов, знал массу интересных историй из жизни творческой богемы и, главное, умел их рассказывать – артистично, с блеском в глазах и точно расставленными паузами. Теперь Владу были не нужны ни книги, ни телевизор. Они целыми днями лежали на своих койках и говорили. Говорили о литературе, кино, о жизни, о будущем. Сергей обладал не только феноменальной памятью, но и прекрасной, чёткой логикой, умением мыслить нестандартно, парадоксально. Его общество было подарком судьбы в этом добровольно-принудительном заточении.
Однажды к Сергею пришёл отец. Свидание происходило через стеклянную перегородку в холле. Влад, как верный оруженосец, стоял рядом. Он видел живого, знаменитого писателя – человека с умным, усталым лицом и внимательным взглядом. Они даже перекинулись парой слов через приоткрытую дверь, и Владу на всю жизнь запомнилось тёплое, немного хрипловатое: «Здоровья вам, парни. Держитесь».
Все анализы Влада, разумеется, не показали никакой дизентерийной палочки (с чего бы ей там взяться?), и врач, пожилая, уставшая женщина, пообещала выписать его сразу после Нового года. «Повезло, – сказала она. – Обнаружься палочка – сидел бы здесь все сорок дней карантина». Влад лишь покорно кивал. Что ж, подумал он, уже третий Новый год подряд встречаю в необычном месте. Видимо, такая у меня судьба – праздничная, кочевая.
Выписали его вскоре после праздников, в штатном, безрадостном порядке. К обеду он уже был «дома», в своей комнате общежития. Ребята встретили его хохотом и шквалом рассказов. Оказалось, что сразу после его отъезда на «скорой» в общежитие нагрянула бригада санэпидстанции. Они обработали все два этажа, все комнаты, коридоры и даже лестничные клетки какой-то едкой, ярко-жёлтой жидкостью с удушающим запахом. Теперь кровать Влада была местной достопримечательностью. О нём говорили, его имя вспоминали – правда, чаще с крепкими, нелитературными эпитетами – во всех уголках общего дома. Нашлись даже «фанаты», которые приходили посмотреть на злополучную койку и с опаской потрогать висевшую в шкафу его старую куртку, будто она была заражена не бактериями, а самой авантюрной, бунтарской удачей.
Влад
