прозвучала не насмешка, а констатация факта, даже с оттенком не то чтобы уважения, а своеобразного признания иной породы.
Так закончилась первая смена. Впереди, за розовеющим горизонтом, маячили новые перемены, знакомства, друзья. Возвращаясь в санаторий на трамвае, Влад сделал крюк, заехал в своё бывшее студенческое общежитие — забрать оставшиеся вещи и, чего уж греха таить, увидеть Зину.
В комнате царил запустение. Из его соседей держался только тихий, вечно затюканный Микола из Западной Украины, который, стиснув зубы, продолжал сдавать вступительные на твёрдые трояки. Их бывший вожак, харизматичный Евгений, пал на ниве высшей математики. В соседней шестой комнате тоже были потери, но Зина, ещё держалась на плаву. Они пили чай из эмалированной кружки, передавая её по кругу, и Влад рассказывал о заводе, ночных сменах и палатках на берегу. Слушали с интересом, с завистью к его обретённой стабильности и с грустью от того, что их общий путь разошёлся. Прощаясь, он чувствовал, как позади остаётся не просто комната, а целая эпоха — шумная, бесшабашная, полная абсурдных надежд.
Выйдя на улицу с потрепанным чемоданом в руке, он вздохнул полной грудью. Воздух был уже другим — не тревожным, предгрозовым воздухом абитуриентской неустроенности, а спокойным, солёным от моря ветром взрослой, пусть и начинающейся с ночных смен и брезентовых палаток, жизни. Впереди была дорога на шестой фонтан, к шуму прибоя под брезентовым пологом, а после — снова в цех, к рёву станков. И в этой череде было что-то новое, своё, пусть и неуютное, но уже настоящее.
Глава 6
Совмещать работу в ночь с отдыхом в палаточном санатории оказалось не совсем то, на что рассчитывал Влад. Конечно, плюс был, не надо было вставать раньше солнца, спешить на работу и с работы, чтобы успеть на ужин, но отсыпаться днём в палатке, когда вокруг кипит курортная жизнь, оказалось пыткой. Солнце жарило брезент, превращая спальник в парную. А за тонкой стенкой начинался ежедневный карнавал: отдыхающие сновали туда-сюда с криками и смехом, визжали, накрываемые волной, азартно гоняли мяч в волейбол, устраивая межсанаторные чемпионаты. Влад пытался бороться: затыкал уши ватой, похожей на клочья облаков, накрывался с головой одеялом, пытаясь создать иллюзию ночи и тишины. Бесполезно. Шум проникал повсюду — он вибрировал в земле, пульсировал в нагретом воздухе, бился в висках.
Молодой организм, требовавший свои законные восемь часов, катастрофически их недобирал. Сон стал редким, поверхностным гостем. Влад превратился в лунатика. На работе он почти спал на ходу у своего станка, механически выполняя движения, а днём бродил по пляжу бледной тенью, зомби в плавках, безучастно наблюдая за тем самым весельем, которое его же и убивало.
Как-то раз, после особенно тяжёлой смены, он заехал в общежитие повидаться с Зиной. Она готовилась к последнему, решающему экзамену. Девочек в комнате, к счастью, не было — только Зина, окружённая раскрытыми учебниками и исписанными конспектами, похожая на учёного, застигнутого в момент великого открытия.
— Что-то ты неважно выглядишь, — заметила она, оторвавшись от книги и пристально вглядываясь в его лицо. В её глазах читалась не просто вежливая забота, а что то похожее на любовь.
— Я три дня не сплю, — мрачно сообщил он, плюхаясь на табурет у двери. Говорил он тихо, словно боялся, что громкий звук собственного голоса окончательно разобьёт его хрупкое равновесие.
— А что так? — Зина отложила учебник и подошла к нему, забыв про производные и интегралы. Её мир в эту минуту сузился до одного усталого, помятого лица.
Он кратко, обрывисто обрисовал ситуацию: палатка, волейбол, вечное солнце, вата, которая не спасает.
— Всё, — сказала Зина с такой решимостью, будто только что нашла решение самой сложной задачи. — Ложись на мою кровать. А я позанимаюсь ещё. — Она взяла Влада за руку — сухую, прохладную, живую — и повела к своей кровати, застеленной ситцевым одеялом в мелкий цветочек.
«Вот она, наша первая брачная ночь», — вяло, почти беззвучно пронеслось в его затуманенной голове. Это была не горькая, а скорее смиренная, усталая ирония над самим собой. Он коснулся щекой прохладной наволочки, пахнущей дешёвым одеколоном и девчачьим мылом, — и провалился. Не в сон, а в небытие, в тёмную, бездонную пучину, где не было ни визга, ни волейбола, ни жгучего солнца.
Проспал он часов шесть — целую вечность. Проснулся от того, что тело, наконец, отдохнувшее и посвежевшее, само потребовало движения. В комнате было тихо и пусто. Лучи заходящего солнца лежали на столе, освещая оставленную записку: «Влад, я уехала на консультацию. Вернусь в 16 часов. Если Наташка приедет раньше, она тебя накормит. Зина.»
На часах было 15:10. Влад решил подождать, несмотря на то, что рисковал опоздать на ужин в своём «санатории». Обед он уже безвозвратно проспал, и мысль о еде из заводской столовой казалась ему сейчас менее важной, чем возможность сказать Зине спасибо. И тут, как по заказу, пришла Наташка. Увидев Влада, она нисколько не удивилась — видимо, в их девичьей вселенной появление полуспящего парня на чьей-то кровати было событием из разряда обыденных. Мельком прочитав записку, она деловито полезла в тумбочку.
— Сейчас что-нибудь сообразим, — затараторила она, выкладывая на стол сокровища: пачку галетного печенья «Юбилейное», две конфеты «Коровка» и кусок батона. — Чайник вскипячу!
— Наташ, не хлопочи, я поеду к себе, — остановил её Влад, вставая. — Спасибо, опаздываю! — И он постучал пальцем по циферблату часов, делая серьёзное лицо.
— Как на работе дела? — спросила Наташка. Ей, видимо, хотелось поговорить, а может, просто продлить эту мирную, домашнюю минуту.
— Всё хорошо, прекрасная маркиза, — пропел Влад фальцетом, напоминая заезженную пластинку, и направился к двери. Но уже на пороге обернулся. Игривая маска спала с его лица, осталась только искренняя, глубокая благодарность. Он добавил тихо и серьёзно: — Передай Зиночке… огромное спасибо. И поцелуй её за меня.
После сытного, почти праздничного ужина в столовой «Зари» Влад впервые за всё время своего пребывания там с истинным удовольствием искупался в море. Тёмная, тёплая вода обнимала его, смывая остатки усталости и нервного напряжения. Он лежал на спине, глядя на первые, робкие звёзды, и чувствовал, как внутри него расправляется какая-то сжатая пружина. В отличном, почти бодром настроении он поехал на работу — встречать ночь не как врага, а как старого, немного утомительного знакомого.
А в конце недели случилось маленькое чудо. Ему выдали направление в заводское общежитие. Всё было как нельзя кстати, потому что с понедельника Владу выпадала первая, дневная смена. Общежитие находилось через дорогу от проходной, в двух шагах от места работы. Мечта любого рабочего.
Комната, в которую его заселили, располагалась на первом этаже старого трёхэтажного здания из жёлтого кирпича, помнящего, кажется, ещё послевоенные годы. Она была рассчитана на шесть человек и представляла собой модель строгого, почти армейского быта. Четыре кровати стояли в ряд, изголовьями к длинной стене с двумя большими окнами, выходящими в зелёный двор. Ещё две кровати располагались поодиночке вдоль двух других, глухих стен. Посередине, между этими одинокими койками, стоял большой круглый стол, обитый потёртым зелёным сукном, и несколько стульев разной степени сохранности. Четвёртая стена, напротив окон, кроме входной двери, вмещала в себя четыре встроенных шкафа — постижимая и недостижимая роскошь. У каждой кровати красовалась тумбочка, для книг, мыла, зубной пасты и прочей необходимой ерунды.
Владу досталась кровать в первом ряду, вторая слева. Первая принадлежала Саньке Гузенко, щуплому, весёлому пареньку из-под Харькова. Он работал в четвёртом цехе на фрезерном станке и разговаривал на певучем суржике, перемешивая русские и украинские слова. Третья кровать в ряду была за Васькой Хариным, коренастым и невероятно сильным слесарем из шестнадцатого цеха, который мог голыми руками гнуть прутья арматуры, но при этом боялся мышей. Четвёртая, последняя в первом ряду, — за Мишкой Коноваленко, заводским электриком из седьмого цеха, философом и мечтателем, знатоком девичьих сердец и устройств с электродвигателями в радиусе пяти километров.
Из «одиночек» у левой стены обитал Виктор Петренко. Он был старше всех, уже отслужил в армии и имел серьёзную специальность — электрогазосварщик на сварочных автоматах в десятом цехе. По характеру Виктор был замкнут, немногословен и казался человеком из другого, более взрослого и таинственного мира. Он практически не участвовал в общих посиделках, приходил поздно и только ночевать. Ребята его побаивались и уважали одновременно. Кровать у правой стены занимал Богдан Клыч из города Стрый под Львовом. Он работал обдиральщиком лемехов в литейном цехе №2 — тяжёлая, грязная работа, от которой он отмывался по полчаса, но при этом любил стихи Павла Тычины и умел играть на гитаре тихие, грустные мелодии.
Со всеми,
